Виктор Санеев - Четвёртая вершина

И совсем уж свежий пример — выступление в двух видах талантливого прыгуна из Фрунзе Шамиля Аббясова. Зимой он обычно выступает как прыгун тройным и даже был чемпионом Европы, обладателем высшего мирового достижения для залов — 17,30. А летом Шамиль «переквалифицируется» в прыгуна в длину. На матче СССР — США в Индианаполисе летом 1982 года он с сильным попутным ветром показал даже результат 8,41 и в Афины поехал как участник чемпионата Европы в прыжках в длину. И все же, по-моему, Аббясову нужно поскорее сделать окончательный выбор: либо длина, либо тройной. Не берусь давать советы в таком тонком деле, как выбор дальнейшей специализации, но думаю, что совмещение двух видов на этапе высшего спортивного мастерства вряд ли целесообразно.

И дело здесь не только в различной направленности тренировочного процесса, но и в том, что психологически трудно перестраиваться с одного вида на другой. А бывает и так. Допустим, в прыжках в длину состязания, как говорится, «не пошли», и тут трудно удержаться от того, чтобы не подумать: ничего, отыграюсь в тройном. А в результате ни тут, ни там успеха не достигнешь.

Таким образом, то, что в преддверии Олимпиады 1968 года я целиком принадлежал только тройному прыжку, стало еще одной гранью психологической подготовки к Мехико.

Созданию психологической уверенности в успехе были подчинены почти все старты олимпийского года. Например, когда мы узнали, что в июне финский прыгун П. Поуси неожиданно показал результат 17 м, то В. А. Креер настоял, чтобы я был включен в группу наших легкоатлетов, которым предстояли международные соревнования в Стокгольме. Он надеялся, что там мне удастся встретиться с новым соперником и посмотреть его в деле. Так и случилось — финские и шведские атлеты по-соседски часто встречаются на спортивных аренах.

Естественно, что уже само появление Поуси в секторе было для меня хорошим раздражителем. И хотя он в тот раз прыгал слабо, это не помешало мне установить личный рекорд — 16,79 и заодно присмотреться к еще одному претенденту на олимпийские медали.

Вообще все состязания этого олимпийского сезона проходили под знаком подготовки к Мехико. Тут важно было, с одной стороны, выступать на достаточно высоком уровне, чтобы приобрести необходимую уверенность, а с другой — не раскрывать преждевременно своих возможностей. В июле, например, мне удалось выиграть два хороших старта в Ленинграде. Сначала — на матчевой встрече команд СССР, ГДР и Польши, где я снова установил личный рекорд — 16,87, а через неделю — на Мемориале братьев Знаменских. В этих состязаниях участвовали сильнейшие европейские прыгуны: чемпион континента 1966 года болгарин Г. Стойковский, рекордсмен мира Ю. Шмидт, поляк Я. Яскульский, немцы К. Нойманн и 3. Дане и румын Ш. Чохина. Однако никому из них не удалось выиграть ни у меня, ни у Золотарева, ни у Дудкина. Словом, мы сохраняли лидирующее положение в Европе, которое нам удалось вернуть нашей школе тройного прыжка в 1967 году. И это тоже придавало уверенности, хотя мы понимали, что на Олимпиаде нам будут противостоять не только европейцы.

После окончания этой серии состязаний произошло радостное для меня событие: Указом Президиума Верховного Совета СССР группа спортсменов и спортивных работников были награждены правительственными наградами. Я был награжден медалью «За трудовую доблесть». Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что не заслуживаю такой награды. Среди награжденных были люди, отдавшие жизнь служению спорту, а также известные спортсмены, чемпионы Европы, призеры Олимпиад. Я же к тому времени не был даже чемпионом страны, поэтому воспринял эту награду, как аванс, который мне еще предстояло отрабатывать. Но радость от этого не становилась меньшей и, не скрою, мне очень хотелось на чемпионате страны совершить прыжок за 17 м. В Ленинакане, хотя мне и удалось стать чемпионом СССР, результат мой был невысокий: помешала холодная дождливая погода.

Но вернемся в олимпийский Мехико.

К моменту приезда в Мехико я знал этот город не понаслышке, и в этом имел преимущество перед своими товарищами по команде — Николаем Дудкиным и Александром Золотаревым. После того как я выступил на Кубке Европе в Киеве, представилась возможность побывать в столице XIX Игр на так называемой предолимпийской неделе. Соревнования эти были довольно представительными по составу, но прыгунов тройным насчитывали немного. Да и те, что были, не столько соревновались, сколько привыкали к стадиону, приглядывались к соперникам. Словом, напоминали шахматистов, которым предстоит выступить в матч-турнире на звание чемпиона мира, и они накануне этого главного соревнования озабочены лишь тем, чтобы не раскрыть своих домашних заготовок.

Главное, с чем мне удалось познакомиться в Мехико, было необычное синтетическое покрытие дорожек и секторов будущего олимпийского стадиона — тартан. Это сейчас такие дорожки не в диковинку, а тогда я увидел тартан в первый раз. Конечно, тот, кто придумал это покрытие, думал в первую очередь о нас — прыгунах тройным! Именно нам, которым в процессе одного прыжка предстоит дважды отталкиваться от дорожки, каждый раз рискуя отбить пятку, тартан был просто необходим.

Правда, имелись и свои тонкости в технике бега по новому покрытию. Поначалу появились сбои в ритме, изменилась длина шагов. Отталкиваясь под привычным для себя углом, я чувствовал, что излишне подбрасываю себя в каждом шаге, теряю связь с опорой, и в результате скорость разбега снижалась. Но оказалось, что неудобства эти — временные. И после нескольких дней тренировок я понял, что сумел приспособиться к норовистому покрытию. Да, на тартане можно было прыгать очень далеко, дальше 17 м. И хотя я еще не мог считать себя опытным спортсменом, но убеждение, что на Олимпиаде не один, а несколько прыгунов преодолеют этот рубеж (который и в наши дни считается рубежом экстра-класса), сыграло очень большую роль в психологической подготовке к Играм. Я готовился именно к прыжкам за 17 м. Пожалуй, мы расходились с Витольдом Анатольевичем только в будущей оценке олимпийских соревнований. Мне кажется, что ему, прыгуну старшего поколения, которое штурмовало еще рубеж 16 м, привыкшему к незыблемости мирового рекорда Ю. Шмидта (в канун Олимпиады этому рекорду уже исполнилось 8 лет!) трудно было представить, что этот недоступный рекорд будет улучшен сразу несколькими спортсменами. Хотя при этом Креер допускал, что победить в Мехико можно будет только прыжком за 17 м.

Что же касается остальных аспектов нашей подготовки, то она была спланирована со всей тщательностью, которая отличает работу хорошего тренера. Все было продумано вплоть до соседства по комнате в Олимпийской деревне. Поселился я с нашим знаменитым копьеметателем Янисом Лусисом. Летом того года Янису удалось наконец осуществить свою заветную мечту — он первым среди советских метателей копья послал снаряд за 90-метровую черту и установил мировой рекорд. Вообще по уровню результатов олимпийского сезона Лусису просто не было равных и, казалось, что в Мехико ему необходимо выполнить одну небольшую формальность — выйти в сектор, один раз метнуть копье — и золотая медаль у него в кармане. Но мало кто знал, сколько сил забрали у Яниса предолимпийские подвиги. В Мехико он приехал усталым. Взглянешь на Яниса — то он читает, то играет в шахматы (я для него был слабым партнером), то спит. Не человек, а само воплощенное спокойствие. А нам, дебютантам олимпиады, этого как раз и не хватало. Да, в бурлящем страстями Мехико было ох как непросто не только отдыхать и сохранять спокойствие, но и тренироваться, выступать в соревнованиях, готовиться к олимпийскому старту.