Когда птицы молчат (СИ)

О себе думать не хочется.

Вронский так и не позвонил сегодня, хотя мы об этом не договаривались. Но вдруг оказалось непривычным не слышать вечером его голос, не смотреть в ставшее таким родным лицо.

Я ни о чем не жалею. Потому что я сделала самый храбрый поступок в своей жизни – поддалась своей слабости. Не у многих людей хватает на это смелости. Моральные устои, соображения выгоды или влияние родственников – всегда есть что-то, что не дает нам наплевать на все и пойти навстречу своему счастью.

И еще я знала, что за это буду расплачиваться. Не тешила себя иллюзиями, не решила трусливо смолчать.

Пошла на кухню, не включая свет, открыла холодильник и вытащила начатую бутылку водки. Отвинтила легкую пластиковую крышку, слегка царапающую горлышко, и сделала два глотка. На большее меня не хватило - задохнулась, закашлялась, глаза начали слезиться.

Как я и ожидала, на голодный желудок эффект был превосходным. Голова закружилась, тело немного расслабилось, тревожные мысли отступили, и я поспешила в кровать. Если не смогу поспать хотя бы пару часов, не сдвинусь завтра с места от того, что меня будет бить нервная лихорадка.

Пробуждение было внезапным. Я открыла глаза и сразу поняла, что мне сегодня предстоит. На часах семь. В горле сухо, голова мутная.

Механически принимаю душ, на автомате завариваю чай и выпиваю его. Меня мутит, как в студенческие времена перед экзаменами. Это все нервы. И пальцы сначала начинают подрагивать, а потом я уже не могу унять мелкую дрожь.

Подхожу к зеркалу, чтобы расчесаться. Бледное лицо, почти не тронутое загаром, широко открытые испуганные глаза.

Кладу расческу на столик и вдруг замечаю маленькую оливковую веточку. Листья на ней уже почти увяли, продолговатые бархатные ягоды не созрели до конца. Я сорвала ее в саду Вронского. Вчера как-то незаметно для себя проходила с ней в руках полвечера, будто набиралась сил.

Прижала ее к губам, вдохнула терпкий аромат и спрятала в комод.

Опять аэропорт. Только теперь все кажется совсем иным, чем вчера, чем шесть дней назад. Будто прошла целая вечность.

Стою недалеко от выхода и смотрю вдаль, выискивая в толпе снующих туда-сюда людей знакомую фигуру.

Я почти ничего не слышу, да и зрение расплывается. Только сердце оглушительно стучит. Руки сжимают сумочку, левая нога то и дело подворачивается – зря я обула босоножки на каблуках.

Меня кто-то цепляет плечом и, видимо, извиняется, но я не реагирую. Из-за угла появляется очередная порция прибывших, и я узнаю его, неспешным шагом приближающегося к выходу. Сердце екает и проваливается куда-то в ноги.

На нем нет очков, чемодан на колесиках он везет за собой на вытянутой ручке. Наши глаза встречаются, но его лицо абсолютно бесстрастно. Комок в горле растет с каждой секундой. Он немного осунулся, но гладко выбрит, рубашка каким-то чудом не помялась после такого длинного перелета. Родной человек, такой близкий, такой далекий.

Я бы пошла навстречу, да только ноги приросли к земле. Все ищу в его лице хоть какую-то искру, малейшее оживление, что-то, что дало бы мне надежду.

Он ровняется со мной, заглядывает на секунду в глаза, а мне кажется, что в душу, и молча проходит мимо.

Она стояла, словно ангел, в лучах солнечного света, лившегося на нее сзади. Светлые волосы сияли, белая ткань юбки слегка просвечивала, а бирюзовая блузка без рукавов подчеркивала стройность фигуры.

Но в что-то в том, как она держалась, как неподвижно и напряженно ждала, не в силах отвести взгляд огромных глаз, живших отдельной жизнью на бледном лице, заставило меня внутренне содрогнуться от отвращения.

Она чувствует свою вину, как трусливая кошка, нагадившая на ковре в зале, и точно знающая, что ее маленький грязный секрет очень скоро обнаружат.

Мразь! Внутренности обожгло огнем, мне мерзко и паршиво. Но не только потому, что она сделала, что ей хватило смелости прийти и стоять здесь, как ни в чем не бывало, строя из себя примерную жену. Несмотря ни на что, я все же на крохотное мгновение испытал радость, когда увидел ее. И за это презираю сейчас себя. За то, что внутри все еще теплится что-то, что причиняет боль, хотя у меня была почти неделя на то, чтобы осмыслить происходящее.

Моя жена мне изменяет. Она настолько бесцеремонна, что, не моргнув глазом, вешается на шею своему любовнику, не успев проводить мужа. Скорее всего, она сама сказала ему приехать в аэропорт и забрать ее, чтобы не терять время. И они его не теряли! Я в этом уверен.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее она бледнеет и сжимает руки у груди. В какую-то секунду я чувствую ее запах, знакомый и когда-то желанный. Теперь же у меня промелькнула одна единственная мысль – этот запах остался на чьей-то подушке в незнакомой квартире. Или в нашей?

Желание ударить ее по лицу вспыхивает в голове, как молния, ослепляет, заставляет пальцы трястись. Но я никогда не поднимал на женщину руку, и, наверное, уже не смогу, хотя жутко хочется оставить на белой коже красный позорный след.

Вижу, как расширились ее зрачки, как дрогнули крылья носа, когда она поняла, что я не собираюсь останавливаться перед ней, что я знаю…

Я иду к выходу, не скрывая своего бешенства, четко печатая шаг. Сзади слышу ее торопливые шаги. Бежит за мной, как побитая собачонка.

Стеклянные двери разъехались, пропуская меня и еще несколько человек. Все остановились у края дороги, давая возможность назойливым таксистам услужливо подбежать поближе. Она замерла позади, подошла почти вплотную. Я ощутил жар ее тела, волнующий запах ее волос, не выдержал и обернулся.

Она стояла такая же бледная и напряженная, губы раскрылись, и с видимым усилием она сказала:

Давай поговорим дома.

Голос ее был осипшим, будто она заболела, глухим и невыразительным.

Наконец, какой-то плотный лысоватый мужичок подскочил и к нам, предлагая отвезти домой «за дешево». У меня не было ни сил, ни желания торговаться, поэтому я просто сел вперед, она хлопнула задней дверью.

Мы едем в молча, и, если бы не визжащее радио, от звенящей тишины, повисшей между нами, можно было бы оглохнуть.

Таксист, словно уловив атмосферу, тоже не произносит ни слова.

После Гонконга улицы родного города кажутся пустынными, вымершими, движение на дорогах - вялым.

Из охрипших динамиков какая-то писклявая малолетка поет о безнадежной любви. Знала бы она, что такое безнадежность.

Это когда едешь домой и понимаешь, что скоро у тебя его не будет, не будет больше любящей жены, не будет пирогов по субботам и уток с яблоками по воскресеньям. Не будет спокойного, мирного пробуждения, когда рядом самая желанная женщина на свете.

Где повернуть?

Да вон там, на светофоре, а потом до самого конца.