Ада Самарка - Игры без чести

До вечера Любушка ничего не ела, потому что было все-таки волнительно и страшно, включив телевизор без четверти семь, пошла мыть пол на кухне, потом в прихожей, чтобы вести себя так, будто ничего не случилось. И потом вдруг без всякой помпы, долгих вступлений, рекламных пауз пошел прямой эфир, и на желтом фоне запрыгали белые мячики, будто спеша, будто с раздражением, выкатывающиеся в прозрачную трубку и становящиеся рядочком.

Ни одной из указанных Любушкой цифр не было. Эфир кончился, всем пожелали хорошего вечера, и началась реклама.

Она стояла, прижав руки к груди, и время, качнувшись маятником, повело отсчет в другую сторону.

— Как же так? — прошептала она, не видя больше смысла ни в уборке, ни в этой квартире, ни в добром вечере.

Павел сказал, что он против. Против — это даже не совсем то слово, чтобы выразить то, что он сказал. Он сказал так:

— Или я, или ребенок, — и Любушка, как на убой, пошла договариваться с подружкой, сведущей в этих делах.

Но все-таки она была уверена, что все решится в субботу, просто небесные колдуны проявили некоторую нерасторопность, не согласовав два чуда, не рассчитали, что тест будет сделан так быстро, и касательно того тиража у них были зарезервированы какие-то свои планы, а теперь, со второй попытки, все решится уже наверняка.

«Слышишь, в твоих руках жизнь моего ребенка», — думала Любушка, потея над карточкой с числами. Они взывали к ней теперь, она склонилась над ними, рассматривая их пасти, пытаясь угадать ту, в какой нет зубов, какая не сожрет. Как бы невзначай Павел спрашивал, не собирается ли она тянуть «с этим делом», и Любушка врала про очередь и запись за неделю.

«Только ты, Господи…» — и протянула карточку кассирше, будто бросала в море бутылку с письмом.

И потом, после розыгрыша, подумала, что Бога нет. И что все это был какой-то чудовищный обман.

— Ну почему, почему? — спрашивала она у Вадика тем же вечером. — Мне для счастья нужны просто деньги, я буду благодарна за самые элементарные вещи, которые никто из имеющих их не ценит! Почему мое счастье невозможно без денег? Они бы решили все, у меня чудесный муж, просто он закодирован безденежьем, и я тоже… и они стоят, получается, между нами… Мне просто нужны деньги… Мы бы поставили нормальную мебель, я бы покупала книжки, мы бы ходили в кафе, как все, гуляли бы вместе — просто без денег это все невозможно, ну почему я так бьюсь, бьюсь, и я же не могу сама?

— То есть ты знал об этом еще до аборта? — спросил Слава по телефону.

Она говорила, что Павел — не проблема, дело не в человеке, а в обстоятельствах, что на самом деле они созданы друг для друга и что он очень добрый, ранимый и сострадательный человек, в конце концов, он ни разу ей не изменил, не напился, не сказал грубого слова, просто ЭТА жизнь загнала его в тупик, после рождения ребенка он в депрессии, вот и все, и на его месте мог бы быть кто угодно… — Любушка, дурочка, тебя же никто никогда не любил по-настоящему, — говорил ей тогда Вадик. — Ты хоть понимаешь, как это — когда тебя любят? Ты же такая хорошая девочка…

В понедельник, когда все было сделано, Любушка долго мостилась около Павла, списывая его молчание на душевную боль, и прижималась щекой к его холодным пальцам, теребила их, гладила, успокаивая. А на следующий день, оставив Алинку, пошла на улицу, позвонила Вадику, и они встретились возле метро. Она была румяна и взбудоражена, глаза блестели, говорила, что все прошло легко, так что и опомниться не успела, очень хорошие врачи, вечером чувствовала себя так, будто ничего не случилось. Еще сказала, что новая жизнь наконец-то началась, что она будто переступила через себя, и именно после этих слов Вадик решил, что ей необходимо съездить в Тамбов.

— Он же думает о тебе все время, а ты живешь в своем мареве, в этой своей ужасной каше, которую сама заварила, и виной тому не деньги, не Павликовы неудачи, а ты сама, вот дай ручки…

Начав обижаться, Любушка с недоумением позволила ему взять себя за руки.

— Вот этими ручками ты сама, понимаешь, одна строишь свою жизнь, это такое странное одиночество наших судеб, как на смертном одре, ведь перед лицом смерти человек всегда один, но и перед лицом жизни тоже — ты одна решаешь, как жить, ты решила маниакально привязаться к Павлу, возможно, даже от лени, оттого, что так проще сетовать на отсутствие каких-то совершенно независящих от тебя стихийных факторов, так удобнее, да? И то, что есть нормальный, работящий, заботливый мужик, которому ты понравилась, который, возможно, готов связать с тобой всю свою жизнь… Ты сама просто открой глаза и протяни руку, но ты настолько глубоко сидишь в своем мареве, что совершенно не видишь ничего вокруг.

— Вадик… — она шкодливо улыбнулась, забирая руки, — неужели ты… но ты же все понимаешь… что я…

— Дурочка, дружочек мой… я-то как раз понимаю, я не про себя, я про Славку.

— С чего ты взял…И Вадик рассказал, что беременность там, в Тамбове, не от Славки, и что все это время он просто от чистого сердца помогал человеку, и что теперь эта женщина решила возобновить отношения со своим прежним, что Славку сильно избили и поцарапали ему машину, и что, видать, из-за всех этих переживаний он как-то не справился с управлением и со всей дури влупился в фонарный столб, и сейчас лежит в больнице в тяжелом состоянии, совсем один.

Женская жалость — чувство такое же мощное, как и женская ненависть, своими валами и шестеренками меняющая ход движения целых судеб. Если бы найти и выделить гормон жалости, получился бы сильнейший допинг для спортсменов, самый действенный антидепрессант для уставших жить.

Любушка ехала в Тамбов как во сне, будто жила чужую жизнь, — боковая полка в плацкартном вагоне, все эти звуки, запахи, казалось, не имели к ней никакого отношения, никогда не должны были бы случиться. Тягостная воспаленная пустота внизу живота неожиданно совсем не напоминала о себе, и, оказавшись среди незнакомых людей, Любушка легко и увлеченно врала о муже, во время командировки угодившего в автомобильную аварию, и тут же нашлись две какие-то женщины, рассказавшие, каким автобусом от вокзала лучше всего добраться в те две больницы, куда его, скорее всего, положили. О том, когда она поедет обратно, что будет есть и где спать, Любушка не думала, потому что в планах была только встреча, во время которой все перевернется так, как не перевернулось после чудовищного обмана с розыгрышем, скорое будущее, уже почти в ее руках, горело ослепительно ярким светом, и Любушка шла на этот свет как дитя — доверчиво и радостно, не силясь ничего рассмотреть и предугадать.

Трудности начались при визите в первую же больницу. Оказалось, что, совершив такое длинное и безрассудное путешествие в другую страну, бросив ребенка на попечение посторонних людей, Любушка не потрудилась узнать не то что тамбовский адрес Славика, а даже его фамилию. Все, что она знала, это то, что ищет мужчину примерно тридцати лет со светлыми длинными волосами в тяжелом или средне-тяжелом состоянии после автомобильной аварии. В Центральной областной больнице скорой помощи вроде бы кого-то нашли, даже отправили в компании молоденькой медсестрички на лифте на 4-й этаж в реанимацию, где попросили подождать перед замазанными белой краской стеклянными дверями. Вышедший к ней неприятной наружности, натужно дышащий доктор в халате, по-старинке завязанном на спине, спросил, не родителей ли она ищет, а узнав, что нет, сразу же развернулся, протирая очки и не слушая больше ничего, и скрылся за дверью.