Даниэла Стил - Отзвуки эха

Она позвонила в колокольчик. Это было предупреждением сестрам, что случилось нечто важное и следует немедленно собраться в трапезной.

Вскоре туда же пришли Амадея и мать-настоятельница. Амадея всматривалась в знакомые лица. Здесь были все монахини, с которыми она жила, работала и которых так любила. Молодые, старые, даже те, кто передвигался в инвалидных креслах. Амадее невыносимо было думать о том, что придется уйти. Но мать-настоятельница права. Выхода нет. Куда бы она ни пошла, в каком бы монастыре ни очутилась, его обитателям будут грозить смерть и высылка. Она обязана их покинуть. Но она вернется. Обязательно вернется. Только эта жизнь ей нужна. Здесь ее дом. Амадея точно знала, что рождена быть монахиней и служить Богу, какой бы путь Он для этого ни избрал.

Мать-настоятельница ничего не объяснила собравшимся. Ничего не сказала. Им не стоит ничего знать, ибо знание опасно. Будет лучше, если обстоятельства ухода Амадеи останутся неизвестными им. Если придет полиция, они ничего не смогут объяснить. Самый факт ухода Амадеи оправдает их. За все ответит одна мать-настоятельница. Пусть наказывают ее, но остальных она спасет.

Амадея прошла по рядам, обнимая и целуя каждую, тихо шепча: «Благослови тебя Бог, сестра». Больше она не обмолвилась ни словом. Но все понимали, что происходит, так же как в тот день, три года назад, когда уходила сестра Тереза Бенедикта.

Прощание заняло всего с полчаса. Амадея не вернулась в келью, чтобы собрать вещи. Ей нечего было взять с собой. Она не принесла ничего и уйдет ни с чем. Ей предстояло вернуться в мир, который она больше не понимала. Которого не видела так долго. Мир, в котором у нее больше не было матери и сестры. Где у нее не существовало ни дома, ни собственности, ни друзей, ни родных. Остался только Жерар.

Она вернулась в кабинет настоятельницы и стала ждать. Через полчаса прибыл расстроенный Жерар и, войдя в кабинет, осторожно обнял Амадею за плечи.

— Мне так жаль, бедняжка, — прошептал он, сам еще будучи не в силах осознать случившееся. Однако Жерар понимал, что вряд ли Беата и Дафна долго проживут в условиях лагеря. Но девушке он ничего не сказал.

— Что мне делать? — жалобно спросила Амадея. Жерар молча смотрел на нее. Он уже забыл, как она прекрасна, с годами же стала просто ослепительной красавицей. Даже в печали она была неотразима. От Амадеи словно исходило сияние, а глаза казались бездонными озерами. Казалось, в ней горел неугасимый огонь. Жерару она показалась святой, сошедшей с иконы. Было совершенно очевидно, что она переживает величайшую потерю в своей жизни и уход из монастыря для нее не меньшая трагедия, чем арест матери и сестры.

Жерар не был уверен, что Амадея сможет приспособиться к окружающему миру. Настоятельница тоже не находила себе места от тревоги за девушку.

Амадея растерянно смотрела на Жерара.

— Об этом мы поговорим сегодня вечером, — тихо пообещал он.

Им и в самом деле многое нужно было обсудить.

Монахини открыли ворота монастыря, и машина Жерара въехала во двор. Он попросил Амадею лечь на пол и укрыться, чтобы никто не увидел, как она уезжает. Никто не должен заподозрить, что он вывозит из монастыря одну из монахинь. А если за ней придут, мать-настоятельница скажет, что она сбежала. Более подробных объяснений она давать не обязана. К тому же она и на самом деле не будет знать, куда увезли Амадею, хотя монахини будут постоянно молиться за нее, пока она не вернется.

— Ты должна переодеться, — напомнила настоятельница. Амадея послушно отправилась в гардеробную, чувствуя себя так, словно вместе с одеждой с нее сдирают кожу. Каждый предмет одеяния стал неотъемлемой частью ее существа, и девушка несколько минут неподвижно простояла, глядя на стол, где была аккуратно сложена новая одежда: пальто, туфли, платье, маленькая уродливая шляпка и кое-что из нижнего белья. Все не по размеру, все какое-то мешковатое, неуклюжее. Но какая разница? Все это абсолютно не важно. Мать и Дафна высланы, и один Бог знает, что с ними, а сама Амадея покидает место, где нашла убежище шесть лет назад, где жила, работала и взрослела.

Амадея натянула слишком короткое платье, влезла в жесткие туфли. Шесть лет она носила сандалии, и теперь туфли немилосердно жали.

Только сейчас Амадея увидела, как похудела. В сутане это было совсем незаметно. И теперь, в убогом платье, с коротко подстриженными волосами, она казалась себе настоящим чудовищем и тосковала по простой элегантности своего привычного одеяния. Ей так хотелось снова надеть сутану… Сколько времени пройдет, прежде чем она сможет снова стать одной из сестер-кармелиток! Остается только молиться, чтобы этот день поскорее настал. Амадее страшно было идти в мир, от которого она отреклась шесть лет назад.

Жерар, беспокойно оглядываясь, ждал ее у машины. Он стремился как можно скорее вернуться в замок. Он уже разговаривал о девочке с Вероникой, и та полностью поддержала мужа. Помочь Амадее — это было сейчас единственное, что они могли сделать для Беаты и Антуана, своих друзей, хотя такой поступок переходил границы любой дружбы. Но разве дело в этом? Важно иметь чистую совесть, что в существующих условиях было почти невозможным.

К Жерару подошла мать-настоятельница и что-то тихо ему сказала. Тем временем Амадея скользнула в машину, улеглась сзади на полу, и Жерар накинул на нее попону, пахнувшую конюшней. Знакомый запах, будивший счастливые воспоминания…

Прежде чем накрыться с головой, Амадея в последний раз взглянула на матушку. Женщины долго смотрели в глаза друг другу.

— Благослови тебя Бог, дитя мое. Не беспокойся. Ты скоро будешь дома. Мы станем ждать тебя.

— Благослови вас Господь, матушка. Я люблю вас…

— Я тоже тебя люблю, — прошептала настоятельница. Жерар тяжело вздохнул, поблагодарил выглядевшую очень расстроенной монахиню, медленно выехал со двора и прямиком направился в замок, не повышая скорости, словно едет по обычным делам, но и не сводя глаз с зеркальца заднего обзора. Монахини на всякий случай дали ему корзину фруктов и овощей, чтобы в случае необходимости он смог объяснить свой визит в монастырь.

Но никто его не преследовал. Да и кого может интересовать молодая монахиня? Даже если в монастырь нагрянет полиция, она ничего не добьется. Жерар надеялся, что об Амадее скоро забудут. Она не представляла никакой опасности. Впрочем, как и Беата с Дафной. Но гестапо не могло проигнорировать донос: наказание за служебные промахи было достаточно суровым. Однако если при аресте Беаты с дочерью властям доставались деньги и дом, Амадея не имела ничего, кроме поношенной одежды да четок, подаренных матерью-настоятельницей при расставании.