Даниэла Стил - Отзвуки эха

— Когда все это кончится, я вернусь в свой монастырь и приму постриг.

— Вот как! — обрадовался он. — Значит, ты еще не настоящая монахиня?

— Почему же? Я пробыла в монастыре шесть лет, — пояснила Амадея.

Почти год назад она покинула свой истинный дом. Если бы все было как обычно и обстоятельства не вынудили бы ее уйти из монастыря, до последних обетов оставался бы всего год.

— Но ты же вполне можешь передумать, — весело заметил парень, словно Амадея преподнесла ему подарок, но тут же сосредоточенно свел брови.

— Сколько в тебе еврейской крови?

У Амадеи было такое ощущение, словно он придирчиво выбирает себе невесту. При мысли об этом ей стало тошно.

— Половина.

— Не похоже.

Она выглядела больше арийкой, чем все женщины, которых он знал, включая его брюнетку-мать. Отец и сестры были высокими и худыми, со светлыми, как у Амадеи, волосами. Он же унаследовал темные волосы матери и светлые глаза отца. Да, Амадея совсем не похожа на еврейку. Когда все закончится, никто не заподозрит в ней женщину всеми презираемой национальности.

Его вдруг охватило исступленное желание защитить ее и помочь выжить.

Амадея немедленно вернулась к работе, больше не обменявшись с охранником ни словом, но с тех пор он каждый день останавливался рядом и что-то совал ей в карман: шоколадку, носовой платочек, крошечный ломтик сушеного мяса, конфету… только чтобы убедить ее в своей дружбе. Он хотел, чтобы она доверяла ему. Этот парень не был похож на остальных и явно не собирался насильно тащить ее в темный угол или за куст. Он терпеливо дожидался, пока она захочет его, и твердил себе, что на свете случаются вещи и более странные. Девушка красива, умна и, несомненно, чиста, если столько лет провела в монастыре. И он хотел ее сильнее, чем когда-либо хотел женщину.

Ему было двадцать шесть, и, имей он хоть какую-то власть, он немедленно увез бы Амадею отсюда. Но пока что им следовало быть очень осторожными. Такая дружба могла стоить головы не только ей, но и ему. Никто слова не скажет, если он изнасилует ее, мало того, приятели только посмеются, многие из них на его месте так бы и поступили. Но вот любовь — дело другое. И очень опасное. Он хорошо это сознавал. Да и она тоже. Амадее было что терять. И куда больше, чем ему. Она всегда об этом помнила, когда он, проходя мимо, клал ей в карман очередной подарок. Если кто-то их увидит, ее расстреляют. Каждый день оба рисковали. Он — свободой, она — жизнью.

— Вы не должны этого делать, — как-то, улучив момент, упрекнула она его. Парень только что сунул ей в карман несколько конфет. Но как ни тяжело было Амадее это признать, она давно бы свалилась без этих скудных подачек. Она даже не смела отдать их детям, потому что это грозило ей наказанием: ведь дети в порыве радости непременно выдадут дарительницу. Поэтому Амадея сама съедала сладости, не делясь своей тайной ни с кем. Со временем она узнала, что ее друга зовут Вильгельмом.

— Жаль, что я не могу дать тебе больше. Хотя бы теплый жакет… — с горечью заметил он. — И крепкие туфли… и теплую постель.

— Мне и так хорошо, — искренне возразила девушка.

Она, как и раньше в монастыре, уже привыкла к неудобствам, относясь к ним как к очередным жертвам, приносимым во имя Христа. Так было легче воспринимать происходящее. Единственное, с чем она не могла смириться и к чему не могла привыкнуть, — смерть людей. А умирали многие: от голода, болезней и насилия. Правда Терезиенштадт, или просто Терезин, по сравнению с другими лагерями был почти раем, и здесь смертность была намного ниже. Поговаривали, что сюда будут специально привозить иностранцев и высоких чиновников, чтобы показать, как немцы обращаются с евреями. Еще бы! В крепости даже были кафетерий и оперная труппа! Ничем подобным не мог похвастаться ни один лагерь. Чего еще не хватает этим евреям?

Еды и лекарств.

И Вильгельм это понимал.

— Тебе не следовало быть здесь, — грустно вздохнул он. Здесь не следовало быть никому. Но что он мог сделать? Он был так же бесправен, как и Амадея.

— У тебя есть родственники-христиане?

Девушка покачала головой.

— Мой отец погиб, когда мне было десять. Он был французом. Я никогда не встречалась с его родными, — объяснила Амадея, словно это имело какое-то значение. Но что еще она могла ответить?

Но тут Вильгельм понизил голос до едва различимого шепота.

— В горах есть чешские партизаны. Мы постоянно о них слышим. Они могут помочь тебе спастись.

Амадея уставилась на него, испугавшись, нет ли тут ловушки. Вильгельм действительно хочет помочь ей или провоцирует на побег, чтобы пристрелить? Это проверка? И как, по его мнению, она может это осуществить?

— Это невозможно, — усмехнулась Амадея, так и не избавившись от подозрений.

— Возможно. У задних ворот часто не ставят часовых, особенно поздно ночью. Просто запирают на замок. Если найти ключи, можно просто уйти.

— И получить пулю, — спокойно добавила она.

— Не обязательно. Я мог бы пойти с тобой. Ненавижу это место.

Амадея продолжала смотреть на него, не зная, что ответить. Да и что она будет делать, если убежит? Куда пойдет? В Чехии у нее не было знакомых, а в Германию уже не вернуться: вся Европа оккупирована нацистами. Все это безнадежная затея, но… но при мысли о свободе кружилась голова.

— Я пойду с тобой, — повторил Вильгельм.

— Куда?

Если кто-то подслушает их разговор, им не избежать казни.

— Мне нужно подумать, — бросил Вильгельм и быстро отошел, повинуясь оклику офицера. Амадея задохнулась. Что, если офицер видел, что они разговаривают? Тогда Вильгельм непременно попадет в беду. Но офицер показал ему какие-то бумаги и оглушительно захохотал. Вильгельм тоже засмеялся. Значит, буря прошла мимо.

Амадея не могла выбросить из головы слова Вильгельма. До нее доходили истории о побегах. Но обычно храбрецами бывали мужчины и никогда — женщины. Одна из таких групп просто вышла из ворот, объяснив охране, что их направили укреплять стены крепости. Тем и в голову не могло прийти, что жалкие узники способны на обман. Заключенные вышли из лагеря и рассыпались по лесу. Большинство потом поймали и расстреляли. Но некоторым удалось уйти в горы. Так что над этой идеей действительно следовало поразмыслить. Однако в провожатые себя предлагает Вильгельм, и это создает проблемы. Амадея не собиралась становиться ни его любовницей, ни его женой даже в обмен на свободу. А если он ее выдаст, не миновать ссылки в Освенцим или расстрела. Доверять нельзя никому, хотя Вильгельм и казался ей человеком порядочным и, похоже, был от нее без ума. Раньше Амадее не приходилось сталкиваться с тем, что внешность может дать ей власть над мужчиной.

Ночью Амадея думала только о побеге. Но что она будет делать, когда выйдет за ворота? Ей некуда идти. Вильгельм говорил о чешских партизанах, но где их искать? Подняться в горы и вывесить белый флаг? Чушь и бессмыслица!