Барбара Виктор - Мозаика судеб

Сказал даже с некоторой скукой, словно потерял всякий интерес к Габриэле.

– Какой марки? – не отставала она, стоя перед ним и наблюдая за каждым его движением. – Знаете, я еще сама не решила, какой бы мне хотелось видеть нашу кухню. Сегодня утром мне пришло в голову, что неплохо бы здесь все подновить, подкрасить. – Она беспомощно пожала плечами.

– Знаешь что, – предложил Николас Тресса, – давай съездим вместе к Фиорелло. Ты не против?

Вопрос имел гораздо более глубокий смысл, чем просто покупка краски в ближайшем хозяйственном магазине. Смутившись, она откинула назад волосы, прежде чем ответить.

– Мне бы не хотелось отнимать твое, – она чуть не сказала «драгоценное», но успела прикусить язычок, – время…

Опять наступила тишина, нарушаемая лишь ровным гудением холодильника.

– Для тебя время у меня найдется, – тихо ответил Ник.

– Спасибо.

– Когда ты собираешься поехать за краской?

Габриэла пожала плечами:

– Дело в том, что я планировала в этот уик-энд отправиться в Коннектикут, чтобы повидаться с Диной, а ремонтом рассчитывала заняться в понедельник. – Она заговорила торопливо: – Но тут позвонила Клер и сказала, что Дины в эти дни не будет в колледже, что она собирается на какой-то семинар. – Габриэла нервно потерла руки. – Звонила Клер по другому поводу. Она попросила меня съездить на побережье в Ист-Хэмптон и взять из дома Пита кое-какие бумаги. Значит, я могу начать ремонт сегодня, а может, это лучше сделать в субботу. Если будут проблемы с ключами…

Габриэла была взволнована и плохо понимала, что говорит.

– Ты бы не хотела пообедать сегодня со мной? – предложил Ник.

– Да, – ответила она без колебаний.

Они стояли неподвижно, глаза их встретились, легкая улыбка тронула уголки его губ. Габриэла ощущала нежность, исходящую из его глаз.

– Как же насчет краски? – тихо спросила она.

Он взял ее за руку:

– Давай сейчас и съездим…

В кухне царил беспорядок, обычно сопутствующий ремонту, чисто было только в углу возле электрического кофейника. Везде были расставлены пластмассовые и жестяные банки с краской, часть из которых была еще запечатана, лежали валики и кисти.

Габриэла внимательно следила за соблюдением установившейся между ними дистанции, особенно когда Ник принимался расспрашивать о ее личной жизни. Она была так взвинчена и раздражена, что с трудом удерживала в руке скребок, которым счищала со стен старую краску.

– Давай я займусь этим, – предложил Ник. Стоя на верхних ступеньках лестницы, он готовил к покраске потолочные балки.

– Нет, все в порядке, – откликнулась Габриэла, – просто меня тянет вздремнуть хотя бы полчаса…

– Это из-за смены времени?

– По-видимому, – согласилась она. – Гораздо приятнее красить, чем готовиться к этому. – Она почесала скребком кончик носа. – Как обычно, самая интересная работа начинается в конце, не так ли?

Он особенным взглядом посмотрел на нее, потом опять уставился на потолок.

– Иногда да, иногда нет. – Ник помолчал, потом спросил: – Ты судишь по опыту своей семейной жизни?

«Американцы всегда идут напролом, – подумала Габриэла, – они не любят ходить вокруг да около, если их что-то интересует, даже если это сугубо личные вопросы».

– В моей семейной жизни было много всякого. – Габриэла сделала паузу и счистила со стены кусок старой краски. – Когда же разочарования стали перевешивать, я решила, что пора с этим кончать. – Она как будто оправдывалась. – Это, в общем-то, не оригинально, зато правда.

Они оба смолкли, и Габриэле пришло в голову, что наступил ее черед задавать вопросы. Так они и беседовали, с долгими перерывами, паузами, позволяя друг другу спокойно размышлять над ответом.

– Послушай, Ник, – зевнув, сказала Габриэла, – я на самом деле буквально валюсь с ног. Мне необходимо немного вздремнуть. – Она подошла к составленным в угол стульям, перевернула один из них, стряхнула с него пыль и села, в изнеможении прикрыв глаза. – Лучше немного вздремну, а потом займусь ленчем, – призналась она с усталой улыбкой.

– Да, с тобой не соскучишься, – поддразнил ее Ник. – Просто душа общества! Такие рабочие нам не годятся. Ты слишком любишь перекуры!

Габриэле было приятно его общество, она чувствовала себя легко и свободно. Она взглядом поискала в царящем хаосе кофейные чашки.

– Пока кофе еще не готов, я как раз закончу одну стену. – Улыбаясь, она подняла вверх волосы, открыв его взгляду тонкую изящную шею. – Потом я приготовлю что-нибудь поесть, когда у нас будет следующий перерыв. Имеем мы право на обеденный перерыв?

– А имею я право пригласить тебя в ресторан? – спросил он, обрушивая куски старой штукатурки к подножию стремянки.

– Может, лучше где-нибудь на травке?

– Еще лучше будет, когда мы покончим с этим ремонтом и выберемся на свежий воздух из этой пещеры!

Разливая кофе по чашкам, Габриэла почувствовала, что после стольких лет в ней просыпается что-то женское, что она прежде усиленно подавляла в себе. Ее мозг сопротивлялся, но тело уже подавало свои сигналы. Ей казалось, что любовь переполняет ее, не обязательно к этому конкретному человеку, а просто любовь женщины к мужчине. Она испугалась, что он прочел ее мысли, и решила сменить тему разговора.

– Мне приходят на память стихи Филиппа Ларкина. Особенно строки, посвященные уходу человека из жизни…

– Ты имеешь в виду «Старых дураков»?

Габриэла не могла скрыть своего удивления.

Николас и Габриэла долго молчали, погруженные в невеселые мысли. Наконец взгляды их встретились. Габриэла тихо произнесла, вспоминая отдельные строки:

– Для них восход, закат – пустые звуки, и никогда им не узнать, что наступил конец их вечным мукам. Что ночь, что день, и от руки ли чужака им суждено погибнуть… Ужас – вот так на склоне лет превратиться в беспомощного младенца. – Ее глаза наполнились слезами, и она поспешила вытереть их. – Мне дважды довелось с этим столкнуться – в первый раз, когда маму поразил удар, но ей удалось выжить. Хотя разве это называется жизнью? Потом, когда умер Пит, не дожив до возраста «Старых дураков».

Ее нижняя губа задрожала:

– Никто из нас не думает о том, что его может поджидать подобная участь – умереть молодым или жить растительной жизнью. – Она попыталась взять себя в руки. – Прошу простить меня за такое признание, но иногда тяжелее похоронить человека, с которым вы в ссоре, чем кого-то из близких. Странная мысль, не правда ли?

Она с испугом и подозрением взглянула ему в глаза, опасаясь, что он не поймет ее правильно.

– Мне тяжело было видеть, – голос ее прервался от нахлынувших воспоминаний, – что на его похоронах никто не проявил искреннего горя, а люди приходили просто отдать ему последний долг, скорее из любопытства или потому, что так положено.