Дик Портер - Преданное сердце

— Званые вечера, гости — со мной такого еще не бывало.

— Тебе точно понравится.

— Будем надеяться. Но я боюсь.

Отец и брат Эрики тоже были неприятно поражены известием о переносе нашей свадьбы и тоже успокоились только тогда, когда узнали, какая к ней ведется подготовка. Я сфотографировал всех троих, чтобы потом показать карточки дома, и попросил родителей прислать свои фотографии. Через пару недель пришла пачка цветных снимков, на которых были изображены и мама, и папа, и наш дом, и виды Нашвилла — и все это выглядело солидно и богато. Было видно, что на членов семьи Райхенау фотографии произвели должное впечатление — во всяком случае, смотрели они на них широко раскрыв глаза. Особняки с колоннами и лужайками напомнили им фильм "Унесенные ветром", а клуб "Бэл Мид" поразил их своими размерами — неужели для нашей свадьбы снимут его целиком? Даже здание нашей церкви им понравилось, потому что в нем ощущался готический дух. Я попросил всех троих написать письма моим родителям и вызвался отправить их по армейской почте. Письма эти я продержал у себя недели полторы, после чего напечатал ответы на той самой машинке, которая была похожа на мамину. К лету между семейством Райхенау и родителями установились самые приятельские отношения.

Я совершенно не думал, что занимаюсь обманом: ведь в письмах, написанных мною якобы от имени родителей, говорилось то же, что — я ни минуты в этом не сомневался — родители сами бы написали, если бы знали столько, сколько знал я. Сразу по приезде домой я все им объясню, и они еще скажут мне спасибо. А раз родители будут на моей стороне, то и Симс Колдуэлл сдержит свое слово насчет работы. Со временем и Сара Луиза бросит обижаться, и все мы заживем в мире и согласии. Я даже представил себе, как Сара Луиза подружится с Эрикой, как они вместе будут ходить по магазинам и вести между собой всякие женские беседы.

Однажды в субботу, купив Эрике три платья на Курфюрстендамм, я повел ее в отделение "Пан Американ", где заказал ей билет на самолет. На это дело у меня было отложено пятьсот долларов, и на оставшуюся сумму Эрика открыла в банке собственный счет на случай непредвиденных расходов. Насколько она раньше была подавленной, настолько теперь выглядела возбужденной. Фотографии, присланные из дома, она помнила до малейших подробностей, а о моих родителях и знакомых говорила так, будто знала их долгие годы. Она даже откопала в библиотеке какую-то книгу про штат Теннесси и, прочитав ее, стала таким специалистом, что мне даже и не снилось.

О майоре Холлоране, известном также под именем Майк, уже давно ничего не было слышно, и я как-то спросил о нем Эрику. Я полагал, что эта фигура выпала из нашей жизни.

— Майк? — переспросила Эрика. — Как странно, что ты спрашиваешь: он как раз сегодня ко мне заходил.

— Значит, вы продолжаете встречаться?

— Нет, все кончилось, когда я сообщила ему о нашей помолвке. Но Майк иногда заглядывает в библиотеку — узнать, как у меня идут дела. Посмотри, что он сегодня принес.

И она достала набор из двенадцати серебряных стаканчиков. К стаканчикам была приложена открытка, на которой четким почерком было написано: "Эрике и Хэмилтону, с искренней симпатией и наилучшими пожеланиями. Пусть та неприятность, которая возникла из-за меня, окажется самой серьезной в вашей жизни. Майкл Холлоран." И за этим человеком я шпионил, не давая ему покоя! Определенно, жест Майка был добрым знаком. Кто устоит при виде двух людей, любящих друг друга так горячо, как мы с Эрикой? Мысленно я уже представлял, как жители Нашвилла, идя по стопам Майка, при встрече желают нам всего самого лучшего.

Последние недели в Берлине оказались страшно хлопотными, мы с Эрикой целыми днями были в бегах. Я рассчитывал, что накануне отъезда мы сможем спокойно посидеть вечерок-другой вдвоем или вместе с ее отцом и с Юргеном. Мы будем пить за здоровье друг друга, произносить всякие речи и предаваться мечтам о том, как увидимся снова. Но не успел я оглянуться, как до отъезда осталось только три дня, а ничего из задуманного так и не было выполнено. Напоследок мы с Эрикой решили покутить: в пятницу поужинать в ресторане «Абен», в субботу — в ресторане «Борзенштубен», а уж воскресенье провести с отцом и с Юргеном. В понедельник я должен был уехать.

Выяснилось, однако, что у Хлопкорота совсем другие планы. В четверг он надумал провести проверку всех помещений в доме. По мне, все у нас было в лучшем виде: и уборщица прибиралась на совесть, и мы сами, чтобы не попасться при осмотре, содержали комнаты в чистоте. Но Хлопкорот отнюдь не считал, что лучшее — враг хорошего. Он-таки нашел себе занятие — стал лазить по всяким подсобкам, в которые уже много лет никто не заглядывал, и даже обнаружил какое-то чердачное помещение, о существовании которого я и не подозревал. Разумеется, там царил чудовищный беспорядок, при виде которого Хлопкорота едва не хватил удар.

— За все время службы, — сказал он, — я никогда не видел такой запущенной казармы.

Хлам в подсобках, по его мнению, мог в любую минуту привести к пожару. Гневался Хлопкорот, правда, недолго, так как быстро понял, что создавшаяся ситуации сулит заманчивые перспективы. Он вообще был великим мастером превращать свободное время в рабочее, а тут подвернулась такая возможность, которая, быть может, уже никогда не повторится.

— Дом находится в таком безобразном состоянии, — сказал он, — что мною отменяются все отпуска на выходные дни. Объявляется общий аврал, и если в эту субботу и воскресенье работа не будет сделана, в следующую субботу и воскресенье будет объявлен еще один аврал.

Что он там собирался объявлять в следующую субботу и воскресенье, меня не касалось — в это время я должен был быть уже далеко, — но аврал в эти выходные меня касался и даже очень. Когда я спросил у Хлопкорота, нельзя ли мне получить отпуск хотя бы на воскресенье, он только брезгливо прищурился.

— Просто удивительно такое слышать, — сказал он. — Я-то считал, что для настоящего южанина воинский долг превыше всего. Сейчас наш долг — обеспечить пожарную безопасность. Ты будешь развлекаться с девушкой, а тут дом загорится — как я тогда буду выглядеть? Уклоняться от выполнения воинского долга — позор, особенно для солдата, который мог бы служить примером другим.

Вот дубина!

— А для несогласных, — продолжал Хлопкорот, — есть пятнадцатая статья. Вот схлопочешь ее — и неизвестно, когда еще попадешь домой.

Было ясно, что человек, способный подстраивать такие подлости, какие подстраивал Хлопкорот, не остановится перед тем, чтобы за день до демобилизации подвести меня под пятнадцатую статью. Я сдался. Два дня без перерыва я, Олсон и Линдер-Биндер таскали мусор из затхлой подсобки на чердаке. После того как нагрузили последнюю машину, нам еще пришлось эту подсобку отдраить и покрасить, чтобы, как выразился Хлопкорот, "сделать из нее конфетку". К концу воскресного дня мы еле волочили ноги. Только я рухнул на кровать с бутылкой виски в руке, как в дверь просунул голову Хлопкорот.