Барбара Делински - Сабрина

Он все делал правильно, по закону, но что получил в результате? А ничего — оказался на том же самом месте, с которого начал. Но нет, его положение еще хуже прежнего. Теперь сил, чтобы начать все сначала, у него уже нет, зато есть несмываемая печать — отметка о судимости в личном деле.

Нет, в самом деле, с какой стати Сабрине интересоваться таким типом, как он? Кажется, она что-то говорила о тепле и понимании? Похоже, ее муженек не в состоянии ей этого обеспечить. Он, Дерек, и прежде догадывался об этом — со дня их первой встречи в пентхаусе. После того, как они с Сабриной познакомились, он прочитал все, что только мог найти в печати о Николасе Стоуне, тщательно рассмотрел все его фотографии. На некоторых фото Сабрина была запечатлена вместе с мужем, но всегда на заднем плане. На переднем находился мистер Стоун. Он ослепительно улыбался и смотрел на мир уверенным взглядом хозяина жизни.

Итак, Сабрине кое-чего в этой жизни не хватает. Но она такая красивая и умная… И богатая. Если ей требуется человеческое тепло, наверняка найдется множество достойных мужчин, готовых распахнуть ей свои объятия. У нее нет необходимости ради этого пускаться в дальние странствия.

Эти рассуждения снова вернули его к сакраментальному вопросу: зачем она сюда приехала?

Как будто сам дьявол послан ее, чтобы свести его с ума. Вспоминать эту женщину, думать о ней, вызывать ее образ в своих мыслях — настоящая пытка.

Дерек застонал и перекатился на постели на бок. Он закрыл глаза и попытался представить себе ничто, пустоту. Он всегда так делал, когда не мог уснуть, — вызывал в памяти нечто, напоминавшее черное, без проблеска, бархатное покрывало. Обычно это помогало, но сегодня не сработало.

Сабрина по-прежнему оставалась с ним рядом.

В следующий момент он приподнялся на койке и спустил ноги на пол. Вытянув перед собой руки, он то сжимал пальцы в кулаки, то снова их разжимал. Ему было необходимо дотронуться до этой женщины. Сначала до ее замшевой юбки, потом до теплого, пушистого свитера, а уж после этого — до ее нежной кожи. Поскольку сделать это было невозможно, он запустил руки в волосы и громко, от души выругался. Он не думал, что тюрьма все еще в состоянии преподносить ему неприятные сюрпризы, но, как выяснилось, и такое было возможно. Прежде он страдал от интеллектуального и эмоционального отупения, но чувственный голод затронул его во всей полноте только сегодня.

Поднявшись на ноги, он принялся расхаживать по камере. Подходил к зарешеченной двери, касался рукой ее железных прутьев, потом поворачивался на сто восемьдесят градусов, шел до противоположной от двери стены, потом опять делал поворот и возвращался к двери.

Сабрина, отвечая на вопрос, зачем она приехала, сказала ему правду. Уверенность в этом крепла в нем с каждым новым проходом по камере. Эта женщина нуждалась в тепле, душевном покое и утешении. Теперь это было ему ясно, как никогда. В тот день, когда они познакомились, между ними возникла тонкая, но вполне осязаемая душевая связь. Неизвестно только, до какой степени Сабрина отдавала себе в этом отчет. Дерек, однако, не сомневался, что так или иначе, но она об этом догадывалась. Очень может быть, что именно эта незримая нить, связавшая их обоих, подобно путеводной нити Ариадны привела Сабрину к нему.

Впрочем, как бы ни были ценны сами по себе эти наблюдения, Дереку они успокоения не приносили.

Он все еще страстно ее желал.

Вот почему он чувствовал себя этой ночью особенно одиноко.

По этой же причине ему не хотелось, чтобы она вновь к нему приезжала.

Две недели спустя Дерек нарушил неписаное тюремное правило: «двое дерутся — третий не лезь», и это едва не стоило ему жизни. Когда он попытался растащить сцепившихся в душевой заключенных, один из дерущихся полоснул его бритвенным лезвием по горлу. Возьми тот парень на дюйм левее — и Дерек захлебнулся бы собственной кровью.

По счастью, он отделался глубоким, но неопасным для здоровья порезом. Ему зашили рану, после чего препроводили из лазарета в камеру. Порез болел и не давал ему уснуть. Промучившись большую часть ночи без сна, Дерек поднялся с постели, достал листок бумаги и набросал при скудном освещении несколько слов. Утром он вложил записку в конверт и опустил в почтовый ящик для заключенных.

Сабрина чувствовала себя ужасно. Она заразилась гриппом, три дня провела в кровати, но болезнь не проходила. Стоило ей только спустить ноги с постели, как ее охватывала такая слабость, что начинала кружиться голова. А еще ее тошнило и попеременно бросало то в жар, то в холод.

Заботиться о Ники она была не в состоянии. Правда, сменить ему подгузники ей все-таки удалось, но потом колени у нее подогнулись, и она рухнула на постель, увлекая малыша за собой. Ребенок расплакался. Сабрина некоторое время лежала, собираясь с силами, после чего снова поднялась на ноги — на этот раз для того, чтобы его накормить. Запах пищи вызвал у нее сильнейший приступ рвоты, после которого она вновь была вынуждена прилечь. Сын продолжал плакать, но Сабрина не двигалась: ей не хватало сил даже для того, чтобы покачать его и утешить.

Миссис Хоскинс ни во что не вмешивалась и занималась своими делами. Она всегда была такая: скромная и ненавязчивая. Когда Сабрина выходила замуж за Николаса, эта черта в характере домоправительницы ей даже нравилась. Но время шло, и Сабрина уяснила себе, что услуги миссис Хоскинс столь же скромны и ненавязчивы, как и она сама. Конечно, кое-какую работу по дому она делала, и вполне исправно, но ждать от нее помощи по уходу за ребенком не приходилось. Сабрине оставалось только удивляться этой женщине, которая, зная о том, что ее хозяйка больна и без сил лежит на постели, даже не попыталась предложить ей свои услуги.

Сабрина же ни просить, ни приказывать не могла. Во-первых, это было не в ее стиле, а во-вторых, она не хотела, чтобы миссис Хоскинс слышала ее жалобные призывы о помощи — против этого восставала ее гордость.

Первый день болезни ее поддерживала уверенность в том, что скоро ей станет лучше. Но настало утро, а желанное облегчение все не наступало. Тогда даже Николас вынужден был признать, что ей нужна помощница, и взял в дом приходящую служанку по имени Дорен, которая была доброй и услужливой, хотя расторопностью и не отличалась.

На большее Сабрина и не рассчитывала. Это была хоть какая-то реальная помощь. Хотя Николас, пока она болела, приносил ей цветы и конфеты, а иногда входил к ней в комнату с чашкой чая на подносе, без всего этого жить было можно. Куда хуже было другое: муж так и не догадался взять на работе свободный день, чтобы помочь ей ухаживать за сыном. То ли он просто об этом не подумал, то ли не захотел — Ники мог вывести из себя и святого, а Николас святым отнюдь не был.