Катрин Гаскин - Дочь Дома

— Куда? — повторила она. — Вот этого-то я и не знаю. Я не думаю, что сам Джонни знает. Но он уехал.

Ирэн глубоко вздохнула:

— Мора, он рассказал мне о вас… О поездке в Остенде. Джонни очень переживает. Но он не понимает, что может быть важнее человека, которого любишь? Для Джонни я сделала бы все. Но ведь вы его любите?

Она говорила странным, монотонным голосом, словно ее никто не слушал, высказывая вслух мысли, которые ее донимали. Море захотелось крикнуть и остановить поток этих слов. Они ударяли и ранили, вызывая слишком живое воспоминание о замешательстве Джонни. Она не могла пробиться сквозь них. И если страдала сама, то разве Ирэн не страдала гораздо сильнее, теряя то, что так долго было ее собственностью. Это было так жестоко для них обеих, жестоко также и для Тома. И все это носило характер неизбежности.

— Но ведь вы любите его, — продолжала Ирэн. — Вы и Джонни… Я думаю, что вы созданы друг для друга. Такая любовь не поддается объяснению… Просто так уж получается. Никто другой… — Она прервала себя… — Вы понимаете это, Том? Никто другой не сможет этому противостоять. Я часто думаю об этом… Два человека, которым суждено сойтись, и никакое несчастье на свете не сможет их остановить. Вот что произошло с вами и Джонни. Люди, стоящие на обочине, вроде меня и вас, Том, должны понимать, что произойдет крушение, и должны сойти с дороги как можно деликатнее.

Я полагаю, когда выходишь замуж за человека, который не любит тебя так, как ты любишь его, ты никогда не освободишься от страха, что это может случиться. Ты продолжаешь жить, как обычно, и однажды видишь на его лице то выражение, какое хотела бы видеть обращенным к тебе. После этого браку наступает конец, остается лишь омраченное притворство. Вот что я видела всю зиму. Когда Джонни попросил о разводе, он думал, по-видимому, что должен объяснить все это мне — как будто я не понимала. Он пытался объяснить мне, что он чувствует, как будто я не знала всего этого, как будто я не любила его именно так — с первого взгляда.

Ее лицо было напряженным. Она пыталась высказать все это безо всякой утайки, так, чтобы они поняли Джонни, поняли ее. Было тяжело и страшно наблюдать, как она заставляла себя продолжать, пока не высказалась.

— Но для Джонни тоже все кончено, — сказала Ирэн. — Когда я увидела его два дня назад, у него осталась только одна его любовь. Он знал, что ничего от вас не получит Вы ушли, и он понимал, что это окончательно. Я думаю, он рассказал мне больше, чем хотел сказать. И я не могла ему ничем помочь, только слушала. Я никогда не была способна помочь Джонни — никогда. Я была терпеливой, мягкой и спокойной, когда он в этом нуждался. Я была довольна, что он рядом. Но мое присутствие никогда не вынуждало его быть каким-то другим. Мне хотелось быть для него всем на свете, а вместо этого я была лишь отрицательным видом привычки. Вы знаете, так обычно любят спаниеля… Потому что вы всегда можете рассчитывать, что он положит мордочку вам на колено или бросится к вашим ногам. Такая любовь очень удобна… Она дает тепло и надежность. Я полагаю, что у Джонни было такое же чувство ко мне.

Он рассказал мне, что было между вами в Темпле и во время путешествия в Остенде. Джонни кричал мне, что любит вас, а вы не поехали с ним. А теперь все это ушло. И ему наплевать на все. Ему безразлично, дам я ему развод или нет. Ему наплевать на все, кроме того, что он не может иметь. Я могу продолжать называть себя его женой, если мне этого хочется, и это тоже не имеет для него никакого значения.

Она сдернула свои перчатки и швырнула их рядом со своей сумочкой на стул. В ее движениях не было мягкости и сдержанности, которые были ей присущи. Ее лицо, до этого казавшееся бледным, оживилось румянцем. Она выглядела человеком с умом, волей и силой, как никогда раньше. Потеря Джонни как бы освободила ее и дала выход давно сдерживаемым эмоциям. Пройдет время, думал Том, она достигнет равновесия. Это придет гораздо позже, когда исчезнет даже надежда на Джонни, и она свыкнется со своей нежеланной свободой.

Она протянула руку и схватилась за каминную решетку.

— Я ухожу, — сказала она. — Я приняла решение, как только увидела Джонни.

— Куда? — спросил Том.

Она подняла голову немного удивленно:

— Я не знаю. Уеду во Францию, я думаю.

— Почему не в Америку?

— Я не думаю, что смогу вернуться обратно, — медленно сказала она. — Кроме того, когда Джонни немного придет в себя, когда стряхнет это состояние, он наверняка вернется назад. Хотя он не понимает этого сейчас, я думаю, он, конечно, вернется.

— Знает ли об этом Джонни?

Она покачала головой:

— Я рассказала ему тогда… вечером. Но он, по-моему, не думал ни о чем, кроме того, что хотел сказать мне. Он бродил по квартире, как слепой. А потом не вернулся домой в тот вечер. Я не знаю, куда он пошел. Поэтому я пришла, чтобы спросить Мору. — Она адресовала все свои замечания ему, не глядя на другую женщину, боясь потерять самоконтроль. Хотя каждое слово, направленное Тому, предназначалось именно Море. — Джонни должен знать, что я ухожу.

Она, видимо, не ждала ответа на эти слова; ее глаза перебегали с Тома на Мору и обратно. И тут Том понял, что желание узнать новости о Джонни было просто предлогом, полуподлинным, полуфальшивым, потому что она решила увидеть Мору. Она пришла бы и без причины. Том догадывался, что она не совсем поверила в их окончательный разрыв с Джонни, пока не получила подтверждение этого из собственных уст Моры. Надеялась ли она, что Мора каким-то образом опровергнет рассказ Джонни о поездке в Остенде. Ирэн храбро боролась с истерикой и отчаянием, но это проявлялось в ее поступке.

— Но вы ведь не знаете, где он, не так ли? — спросила она, немного повысив голос. — Никто не знает!

Она повернулась и схватилась за книжную полку рукой. Из-за небольшого роста ее склоненная голова оказалась в пространстве между ее руками. Они были белыми по контрасту с ее темными волосами и черным костюмом. Эта поза напоминала молитвенную.

Все еще стоя спиной к ним, Ирэн подняла голову и сказала:

— Я должна знать, где Джонни, потому что мне придется сообщить ему, что у меня будет ребенок.

Она понимала, что они ничего не скажут, и продолжала:

— Я на третьем месяце беременности… И Джонни не знает. Он даже не догадывается. Вы ведь не замечаете, не правда ли? Даже сэр Десмонд… Уж он-то рассматривал меня больше, чем кто-либо другой… И не заметил разницы.

Том подошел к ней поближе, осторожно дотронулся до ее руки.

— Почему вы не рассказали Джонни? Если вы рассказали бы Джонни… даже две недели тому назад, вы изменили бы все это. Он никогда не пошел бы к Море… Джонни никогда не поступил бы так.

Она сказала со страстью: