Катрин Гаскин - Дочь Дома

Мора взглянула на свет летнего вечера в саду:

— Я не желала бы, чтобы произошли изменения в этом.

Джеральд застыл, проследив за ее взглядом.

— Да, здесь чудесно, не правда ли? Всю жизнь я думал, что это чудесно, и был этим доволен. Но Том нужен Ратбегу более, чем ты и я. Том должен сделать фермы рентабельными, какими они никогда раньше не были. Иначе этого хватит только на твою жизнь… Мало что останется для ваших детей.

Что-то в его голосе заставило Мору повернуться и посмотреть на него. Он стойко встретил ее взгляд:

— Ратбег будет в порядке, потому что Том никогда не станет проводить зимние вечера, подремывая над очагом, вместо того, чтобы сидеть в кабинете и заниматься подведением счетов. Вот в чем наше с ним различие… И это очень хорошо.

— Да, — сказала Мора. Но она вновь вернулась к окну, потому что не хотела выслушивать то, что он еще мог бы сказать. Она не хотела признаний в реальных или воображаемых упущениях. Глядя на стену розария за стрижеными лужайками, она подумала, что процветание фермы не очень пострадало, пока он дремал у очага. Чего он, вероятно, никогда не признает, так это свой талант оставлять вещи в покое… Талант такой же ценный в свое время, как познания и энергия Тома теперь. Ему нравится думать обо всем этом, как о трагедии, при умело подчеркнутой склонности ирландцев к преувеличению. Но нельзя было не любить Джеральда за легкую тень печали на его красивом лице, за его высокую сутуловатую фигуру и мягкие руки.

Она смотрела на окрашенное закатом небо над горами:

— Хорошая погода будет завтра, как вы думаете?

— Для гонок в Кулнейвене? Предсказывают дождь, но если на небе будет хоть намек на солнце, народ выйдет, и цена Веселой Леди упадет. Шила приведет ее, будьте уверены. Ты знакома с Шилой?

— Да… Несколько лет. Я помню ее, когда она часто приходила сюда ребенком.

— Великолепная девушка, — тихо сказал Джеральд. — В прошлом сезоне она скакала для меня на паре победителей. Конечно, она всегда рада показать лошадь и из собственных конюшен. Веселая Леди — из Драмнока. Это хорошая реклама. Но это не все, на что способна Шила. Она сделает все, что я попрошу.

Джеральд больше ничего не сказал, хотя она ожидала продолжения. Не поворачиваясь, чтобы взглянуть на него, она представляла его тонкое худощавое лицо, которое выглядело значительно старше, чем положено по возрасту. Годы проходили для него без событий. Долгий ход времени, при котором нет нужды в спешке. Умиротворяющими были тени этой комнаты, и таким же — вечерний свет за окнами. Но жизнь в таком покое, в границах дома и ферм, далекие горы и морской берег состарили его нисколько не меньше, чем других. Он был не так стар, как его согбенная фигура или морщины на лице. Он был не старше Десмонда, а кто-нибудь мог подумать, что разница составляет лет десять.

— Том у конюшен, я полагаю, — сказала она.

— Надеюсь, что так, моя дорогая. Обычно он там бывает по вечерам, — сказал Джеральд и снова принялся за свои бумаги.

Она направилась через холл в заднюю часть дома. В холле было неожиданно чисто. Она вспомнила, как Том в повышенном тоне жаловался на грязный стол, окна в дождевых потеках, редко чистившиеся ковры. А теперь деревянный пол сиял великолепной красотой и новым лаком. Том сказал, что повесит здесь красные портьеры, потому что вид на горы зимой был слишком серым и холодным.

Из огорода донеслись голоса ленивого спора — не столько спора, сколько попытки убить время, чтобы пережить этот медлительный час дня.

— Не говори мне, что есть такая лошадь в целом графстве, с которой он бы не справился. Конечно, он был лучшим прыгуном, этот парень.

В голосе пожилого мужчины звучало явное презрение:

— Ах, да ну вас! Этот малый наверняка не смог бы махнуть через изгородь моего сада.

— Но мой отец видел такой его прыжок, что у вас душа ушла бы в пятки от одного зрелища…

Она прошла дальше; голоса отдалились и не стали слышны, растворившись в вечернем воздухе. Среди яблонь на краю сада шуршал теперь легкий ветерок. Вот он коснулся ее лица, разметал волосы. Она услышала приглушенный перестук копыт в конюшне. Том был с конюхом в помещении, где хранилась упряжь. Там пахло щетками и шорным мылом. И все содержалось в образцовом порядке.

Конюх приветствовал ее, прикоснувшись пальцами к кепке.

— Добрый вечер, — сказала она. Мора не знала, как его зовут.

— Добрый вечер, мисс де Курси.

Он смотрел на нее открыто, и Мора была уверена, что только присутствие Тома удержало его от улыбки. Том повернулся:

— Ты долго отсутствовала, Мора. — Он окинул ее взглядом собственника.

Мора улыбнулась и ничего не сказала. Том и конюх продолжили разговор.

— Скажите Конноли, когда он придет, что цена слишком высока.

Лицо мужчины приняло озабоченное выражение:

— А не скажет ли он, сэр, что вы ни разу даже не взглянули на кобылу? У нее такой хороший прыжок. Я видел ее сам, сэр. Чудесное животное… Я бы сказал, годится и для королевы. Взглянуть бы сейчас, как мисс де Курси скачет на ней. Вот было бы замечательное зрелище, сэр. О, чудесное зрелище!

— Все же скажите Конноли, что цена слишком высока.

— За меньшую цену это была бы просто жертва с его стороны, сэр.

— Ему чем-то придется пожертвовать, если он хочет ее продать, — лаконично ответил Том.

Конюх посмотрел им вслед с выражением муки на лице, но когда они наполовину пересекли двор, то услышали, как он тихо и отчетливо засвистел. Свист означал конец рабочего дня и начало суеты на кухне.

— Конноли — двоюродный брат его матери, — сказал Том, когда они отошли подальше. — Он не получит того, что запрашивает, но, вероятно, получит немного больше того, на что надеется.

— Даже при том, что ты ее не видел?

— Я видел сноху Харрингтона верхом на ней еще зимой. Лошадь не очень хороша на ходу, но приятное на вид животное. Я думаю, она тебе понравится.

— Я не знаю, Том…

— Мы увидим ее. Нечего спешить. Мы можем проехаться и взглянуть на нее.

Мора ничего не сказала. Они свернули на тропу, ведущую через лужайку к дому. Ветер дул тихими слабыми порывами. В доме еще не зажигали лампы.

Внезапно Том взял ее под руку:

— Пойдем понюхаем розы. Мне кажется, я уже очень давно не вдыхал их ночной аромат.

Сад был в глубокой тени, лишь резко выделялись шпалеры с белыми розами. Но они знали, что аромат исходил от красных роз. Он был тяжелым, но не резким, и гораздо более теплым, чем эта ранняя летняя ночь.

— Мне не доставало тебя, — сказал Том.

— Когда?

— После чая… Когда ты ушла на пляж.

— Я была недалеко.

— Я знаю. Это глупо. Хотя я был рад, когда ты вернулась.

— Ты мог бы разыскать меня.

— Я знал, что ты в конце концов придешь.