Моррис Ренек - Сиам Майами

Тот встретил его наивность улыбкой.

— Таким я стою больше, чем в облике доброго самаритянина.

Импресарио, уже собиравшийся сесть в машину, внезапно выпрямился и ободряюще улыбнулся.

— У меня найдется дело для молодого человека с головой на плечах. Хотите поработать со мной?

— Нет, благодарю. — Барни махнул рукой в сторону вокзала «Гранд Сентрал». — Я еду за билетом на бейсбольный матч.

Импресарио воспринял его ответ как попытку набить себе цену.

— Даю вам двести пятьдесят в неделю плюс расходы.

— Нет, спасибо.

— Двести семьдесят, больше никак.

— Спасибо. Я знаю, что не использовать ценный опыт стыдно, но я научился свысока смотреть на деньги. На них приобретаются только миражи.

— Если передумаете, дайте знать. — Импресарио протянул ему визитную карточку и сел в такси.

На углу Барни смял карточку и бросил ее в урну. Он жалел о встрече с импресарио, но радовался за Сиам. Судьба Зигги вызвала у него удивление, но не шок. У него было предчувствие, что самое тяжелое еще впереди. Для них было естественно сразу доходить до того, о чем он был способен подумать только в последнюю очередь. Этот недостаток внушал ему уныние. Пока он силился сообразить, какие еще гадости есть в запасе у Твида с Доджем, у него в голове зазвучал жизнерадостный голос Сиам: «Давай ляжем. Самое лучшее в сексе — это сон». Он широко улыбнулся, не стесняясь прохожих. Преимущество Нью-Йорка заключается в том, что здесь можно прилюдно давать волю своим чувствам, не привлекая постороннего внимания.

С его лица не сходила улыбка, но мысли о Сиам навевали на него печаль. Это была не тяжесть на сердце, а нечто худшее — грусть, коренящаяся в непонимании. Ее поступки были лишены последовательности. Он еще мог понять, если бы она решила отдаться Доджу, сбежав с гастролей. Но то, что она вернулась к этому подонку, признавшись в желании выйти за Барни замуж, было еще хуже, чем перестать для него вообще существовать. Его брала оторопь, ему было непонятно, как можно поступать согласно своим прихотям и при этом не изменять себе. Возможно, на это толкает честолюбие. Возможно, он просто ей завидует.

Он мучался, ощущая болезненное невидимое соприкосновение с нею. Сиам оставила живую память о себе. Он брел этим солнечным утром по Бродвею, где все сулило удовольствие. Однако знал, что никто и ничто не заменит ему Сиам. Их прервавшаяся близость сделала его одиноким. Они были так близки друг другу! Сама ее постоянная готовность вобрать его в себя была для него источником наслаждения. Ужас заключался в том, что их интимная жизнь не ограничивалась плотским соитием. Когда они просто гуляли вдвоем, довольные и счастливые, он чувствовал, что ее взор купается в нем. От этого испытывал душевный восторг. Видеть ее рядом, наслаждаться улыбкой на ее устах, даже намеком на улыбку — все это женщина не в силах забрать с собой.

Он не мог забыть ее, Даже находясь в толпе нью-йоркских женщин со стройными ногами, щеголявших этим летом в особенно коротких платьях. Он никогда еще не видел столь завлекательной женской одежды. Благодаря ей каждая женщина получала шанс стать объектом мужского внимания. Счастливое открытие сезона состояло в том, что пара стройных ножек, оголенная практически на всю длину, делала еще привлекательнее женское лицо. При столь демократическом стиле женщина не нуждалась более в торчащей груди, кудряшках или сияющем взоре, чтобы обратить на себя внимание. Ей достаточно было присесть, чтобы превратиться в усладу для глаз.

Шагая под огромными плакатами, Барни вспоминал ярко одетых мужчин, которых он видел в офисе у Зигги при первом посещении. Тогда он счел их представительность и броскость напрасными ухищрениями. Желая добиться успеха, они шли на все, но не могли исправить совершенные против них несправедливости. Теперь Барни оказался в их положении, хотя их мерки, определяющие успех, были ему чужды. Он тоже не мог бороться с несправедливостью Доджа, Мотли, Твида. Не имея денег, он не обладал никаким иным оружием, кроме Насилия. Прибегнув к насилию, он окажется в тюрьме. В принципе, он не возражал против такого метода борьбы, он казался ему более естественным и эффективным средством, нежели бесшумные козни менеджеров. Но его совершенно не устраивало то, что придется поплатиться свободой за попытку хотя бы частично поквитаться с Доджем. Додж не пострадает, разве что отделается травмой, которую ему нанесет мститель Барни. Барни же будет расплачиваться вдвойне: за то, как поступил с Доджем, а потом за нарушение закона. В этом заключалась кошмарная несправедливость по отношению к тем, кто и так пострадал от несправедливости. У жертвы нет иного выхода, кроме сознательного риска стать жертвой вторично, добиваясь восстановления попранной чести и справедливости.

Не заботясь, куда его несут ноги, он забрел слишком далеко и вернулся на вокзал по Лексингтон-авеню. На вокзале ему бросилось в глаза столпотворение модно одетых мужчин перед телефонными будками. Сначала он решил, что попал на съезд миллионеров, но потом увидел у каждого в руке по несколько десятицентовых монет. Все будки были заняты. Желающие позвонить напомнили ему солдат, хлынувших из казарм к ближайшим автоматам, чтобы сообщить любимым о своей увольнительной. Всем этим мужчинам не терпелось прильнуть к трубке, но на их лицах не было заметно радости. Очереди перед будками почти не двигались; пассажиры в модных костюмах, прибывшие из Вестчестера, еще больше удлинили очереди.

Барни стало любопытно, кто же это такие. Он замедлил шаг, не боясь быть принятым за зеваку. Некоторые не заботились прикрывать двери будок, и Барни уяснил, что все они звонят в одно и то же место — агентство по найму рабочей силы «Джерри Дилз». Это были безработные. Барни предстала оборотная сторона медали. Ему было очень интересно смотреть на этих актеров поневоле, расхваливающих свой ум и профессиональные навыки. Сотрудники ведомств по найму должны были быть идиотами чистой воды, если верили хотя бы половине того, что им плели. Как вообще можно внимать таким фантазиям? Вид толпы вызывал у него улыбку, хотя он знал, что безработных, даже из богатого сословия, следует пожалеть. Кому не приходилось испытывать мук из-за отсутствия работы и своего бессилия перед враждебной посредственностью? Он понимал, что люди в телефонных будках вынуждены делать ставку на воображение. Безработные — самые сообразительные люди на свете. Они должны создавать у работодателя иллюзию их преуспеяния. На шее у них тугая петля со множеством узлов — заложенный дом, жена, дети, страховка, счета, школа; в таком виде они добиваются работы, от которой их, возможно, будет тошнить.