Берт Хэршфельд - Акапулько

— С самого начала все пошло по-прежнему. Мужчины распускали руки и заявляли, что, если я сделаю это, они сделают то-то и то-то… Но только, когда я делала то, что они от меня хотели, на этом все для меня заканчивалось. Попадались какие-то мелкие роли, но ничего хорошего, ничего стоящего, ничего важного.

— Я продолжала свои попытки. Однажды мне позвонил этот человек. Он назвался продюсером и сказал, что у него для меня, может быть, найдется хорошая роль в фильме, который он планирует снимать. Я знала, что это обман, я знала, что все это туфта, знала!

— Он сказал, что я должна буду прийти в его офис после шести часов вечера. Мне так нужна была эта работа, я так старалась получить ее, что стала говорить с ним дальше, позволила ему удержать меня на телефоне, позволила ему уговорить меня прийти к нему в офис. Я заигрывала с ним, и когда я заигрывала, я услышала, как за окном резко затормозила машина. Барбара, моя дочка, выйдя из дома, забрела на улицу, и ее убило автомобилем, а я в это время вешала лапшу на уши какому-то кастрированному сукиному сыну…

Шелли глубоко вздохнула и выдохнула воздух.

— Я так сильно по ней скучаю, Морри. Так сильно, что хочу умереть тоже и быть с ней на… — Она снова надолго замолчала. — Я буду вам позировать, — сказала она. — Без одежды, если именно этого вы хотите.

— Я хочу нарисовать вас, — ответил Морри.

— Иногда я бываю такой глупой. Сейчас я это понимаю. — Шелли поднялась. — А теперь мне нужно идти. Харри будет сердиться на меня за то, что я так долго гуляю и ничего ему не сказала…

Без десяти одиннадцать на Виллу Глория, на празднование Сочельника, прибыла французская кинозвездочка. Билет для нее был куплен ее продюсером, который рассчитывал, что звездочка на этом приеме привлечет определенную порцию внимания как к себе самой, так и к его фильму, прокат которого по всему миру должен был вскоре начаться. Звездочка была одета в костюм мексиканской крестьянки: одна из сочных грудей француженки была обнажена, и к ней была прицеплена белокурая кукла с кудряшками, долженствующая обозначать младенца, сосущего грудь матери.

Вскоре после этого страдающий близорукостью миллиардер-грек предложил звездочке сотню долларов за право заменить собой вышеописанную куклу. Предложение было принято, и грек впился губами в сосок француженки. Через тридцать секунд появилась супруга миллиардера и яростно оттолкнула мужа от источника наслаждений, прервав тем самым и без того непрочное соединение плоти. Обескураженный миллиардер попятился, споткнулся и рухнул в Римский бассейн.

Негромко смеясь, звездочка упорхнула с поля сражения, унося с собой стодолларовую купюру и куклу, снова занявшую свое место.

К одиннадцати часам стало ясно, что прием удался на славу. Вилла Глория просто гудела от наплыва людей, которые выглядели так, как будто они, найдя дорогу сюда, и в мыслях не держат разыскивать дорогу обратно. Группы, группки, кружки, целые толпы — они были везде — в комнатах, садах, патио, наполняя воздух пронзительным, назойливым, оглушающим шумом.

Около бассейна наиболее голодных гостей собирали столы с выставленным на них щедрым угощением; многочисленные официанты, все одетые charrios [107] Charrios — мексиканский наездник (исп.). , разносили подносы с закусками и напитками.

У северной стороны бассейна, на выложенной плитами террасе, расположившись спинами к каменной стене и заняв относительно безопасную позицию, надрывалась и грохотала рок-группа; по дому, из комнаты в комнату, бродили марьячис, наигрывая мексиканские баллады.

К тому времени как на вилле появился Пол Форман, греческий миллиардер и его супруга уже отбыли восвояси, а люди забыли о его импровизированном купании. Форман обнаружил местонахождение бара и стал пить неразбавленный скотч. Его длинное лицо было замкнуто, бледные глаза обращены внутрь, рот плотно сжат. Быстро проглотив три порции, Форман попросил бармена наполовину наполнить скотчем стакан для воды. Прихватив этот запас с собой, он уединился в пустом углу бара и стал обозревать происходящее вокруг.

— Привет! — сказал веселый голос где-то поблизости. — Вы, наверное, тот самый чудесный Пол Форман, о котором мне рассказывала Саманта.

Форман повернул голову и увидел красивую женщину со сверкающей улыбкой и пятнистыми коричневыми волосами, которые падали ей на плечи. Из-под крестьянской блузы выпирала загорелая грудь, а черная, расшитая серебром и золотом юбка покрывала пышные бедра. Она протянула Форману руку.

— Саманта убеждена, что вы гений. А вы гений? Я всегда обожала быть с такими мужчинами. У меня есть теория, по которой гений в одной области способен, по меньшей мере, превзойти всех остальных в другой. Ой, какая же я невоспитанная! Меня зовут Марселла, я очень хорошая, очень близкая подруга Саманты. Как Пикассо и Касальс [108] Касальс Пабло (1876–1973) — испанский виолончелист, композитор и дирижер. , например. Мы же знаем, что Пикассо еще до недавнего времени был весьма энергичен, даже неистов, я бы сказала. Так, по крайней мере, мне говорили. Гений, одно слово! — снова раздался ее легкий смех.

Форман наполнил рот виски, проглотил.

На Марселлу это произвело впечатление, и она сказала:

— Я всегда испытывала нечто вроде благоговения перед американскими мужчинами. Ваши соотечественники способны потреблять такое огромное количество виски! Французы, правда, тоже много пьют, но они делают это как-то по-другому. Я хочу сказать, что французы делают это как французы. Я сама с Кубы, бежала от Кастро, естественно, и у меня просто врожденное пристрастие к рому. — Ее глаза скользнули по поношенной армейской рубашке Формана, его выцветшим джинсам. — О, так кто же вы? Кем вы нарядились? Ваш маскарадный костюм, я хочу сказать…

— Я не ношу маскарадных костюмов. Мне не нравятся маскарады.

— О, Боже! Это потому, что вы так и не научились дурачиться.

Он позволил себе короткую усмешку.

— Вы много разговариваете, Марселла. И вы также весьма красивая женщина.

Она автоматически поблагодарила его, но голова ее продолжала вертеться, а глаза обшаривали толпу.

Форман проследил за ее взглядом:

— Вы что-то потеряли?

— О, надеюсь, что нет.

— Это представляет ценность?

— Боже мой, да. По крайней мере, сейчас. Это моя любимая мексиканская игрушка, и она очень удобная. Вы сразу ее узнаете, когда увидите, потому что это будет самая красивая вещь здесь. Ее зовут Агустин. О, вот и она! Агустин! Дорогой! — Она нырнула в шевелящуюся толпу и стала пробираться к низенькому худому юноше, которому на вид казалось лет семнадцать.

Форман осушил свой стакан и пошел заказать себе еще скотча.