Берт Хэршфельд - Акапулько

Моторная лодка описала большой вираж, и Агустин направил ее к берегу, к Клубу водных лыжников и аквалангистов.

— Я хочу пить, — пожаловался он. — Почему ты никогда не берешь с собой прохладительное?

— Расскажи мне еще раз, Агустин, что сеньорита Марселла сказала тебе.

— Только что завтра сеньорита Саманта поедет в горы, для того чтобы снимать там кино. Они уезжают утром, чтобы успеть сделать все, что должны сделать. Больше ничего.

— Я все раздумываю над этим, Агустин… У меня намечается кое-какой план.

— У тебя вечно намечается какой-то план.

— Но ни один из них не был похож на этот.

— И ни один из них не сработал.

Хулио снова посмотрел на рыжеволосую американку. Ее длинные ноги разъехались, и она упала в воду; водные лыжи соскочили.

— Этот план сработает, — сказал он.

Агустин не ответил, но внутри все же затаил слабую надежду: а вдруг состряпанный его братом замысел, каков бы он ни был, все же окажется стоящим?

Хулио похлопал его по плечу.

— Gringa упала в воду. Поворачивай…

Грейс лежала в темноте, в комнате Формана. Свет, проникающий сквозь жалюзи, нарисовал на потолке желтую лестницу. На улице промчался мотоцикл, раздался взрыв девичьего смеха, возбужденно переговаривающиеся счастливые голоса.

Рядом с ней глубоко дышал Форман. Однако Грейс знала, что он не спит. Она хотела заговорить с ним, но боялась вызвать в нем враждебное противодействие. В нем чувствовалось какое-то отстраненное сопротивление, и, хотя он всего несколько минут назад был в ней, они по-прежнему оставались чужими друг другу.

Вслед за их последней встречей Грейс не оставляло чувство, что к ней в душу, чуть ли не под самую кожу, забрался какой-то посторонний элемент, постоянно раздражающий ее. «Что привлекло его ко мне, — недоумевала она, — и чего он хочет? А то, что буквально каждое слово Формана, как мне кажется, имеет какое-то второе значение.» Это еще больше запутывало Грейс: «Всегда этот горький подтекст, о чем бы Форман ни говорил, как ни старался он казаться веселым.»

И все же Грейс хотела продолжать встречаться с ним. В тот их последний день в горах, как же она хотела любить его, открыть себя ему, стать частью его! Но потом она почувствовала, что у нее ничего не получилось, — тревога, нервозность в нем остались.

Несомненно, он был мужчиной, который нравится женщинам; именно таким мужчинам они отдают себя. Почему же он должен считать ее какой-то другой? Разве не пришла она к Форману в этот раз, практически умоляя его о ласке и внимании?

Всю дорогу, пока Грейс ехала из деревни Чинчауа, она предупреждала себя, уговаривала вернуться обратно. Но он слишком сильно был нужен ей. И предлагая себя Форману, Грейс страшно боялась, что он не захочет ее.

И даже сейчас, после их близости, Грейс не была уверена, что Форман был рад видеть ее. О, он достаточно быстро принял ее в свою постель, он любил ее со страстной, почти неистовой энергией, которая поначалу даже казалась пугающей. Но все это происходило главным образом на телесном уровне, как будто бы Форман страшился обнаружить в себе, приоткрыть ей другую сторону своей натуры.

Не то чтобы она раньше так уж сильно отличалась от него. Но это было раньше. До недавнего времени Грейс уверенно причисляла себя к разряду достаточно хорошо уравновешенных женщин — женщин, которые могут контролировать свои эмоции и не подвержены капризам настроения или случайным потребностям женской плоти. Теперь уже нет. Форман вызвал к жизни такие желания и реакции, о существовании которых в себе она и не подозревала, и это смущало и запугивало Грейс, превращало ее в незнакомое, чужое и чуждое самой себе существо. Она чувствовала себя ущербной и обнаженной, как будто что-то в ней было неправильным, как будто чего-то не хватало в ней, — и она не знала, что с этим делать.

— Я должна идти, — сказала она.

— Уже поздно. Народ Чинчауа будет шокирован, увидев тебя пробирающейся к ним в деревню в такой час.

Она хотела рассердиться на него и не смогла. «Интересно, разочаровала ли я его», — подумала Грейс.

— Один ты будешь чувствовать себя удобнее, лучше выспишься. — Ее собственная фальшь резала ей слух; на самом деле — и Грейс это знала — она надеялась услышать от Формана, что она доставила ему удовольствие, и его просьбу, чтобы она осталась.

— Ты забавная. — Это было все, что он сказал.

— Рада, что развлекаю тебя.

Он зажег сигарету; при свете спички его лицо было похоже на бледную скалу, изрезанную морщинами. Холод пробежал по ее спине.

Форман сказал:

— Ты путешествуешь одна, самостоятельно и независимо. Ты производишь впечатление некоего свободного духа. Это неправда.

— Я смотрю, ты многое обо мне знаешь.

— Я начинаю узнавать. Какой он был из себя?

— Кто?

— Твой искуситель.

Ей пришлось подавить в себе готовый вырваться наружу смешок.

— Это звучит странно, какое-то старомодное слово.

— Просто я старомодный мальчуган. Как бы то ни было, что заставило тебя лечь с ним в постель?

Она колебалась. Форман задал ей этот вопрос так, как будто имел неотъемлемое право получить на него ответ. Неправда! Артур был частью ее личного существования, и то, что случилось между ними, принадлежало ей одной. Форман не имел к этому ни малейшего отношения. Но все-таки она почему-то хотела рассказать ему об Артуре…

— Зачем ты хочешь об этом знать? — спросила она, сознавая, что сейчас она вовсе не та Грейс Бионди, которой хотела бы быть.

Он затянулся сигаретой; мимолетный отблеск осветил его лицо — оно было бесстрастным.

— Тебе не обязательно рассказывать.

— Наверное, просто пришло время, — быстро сказала Грейс. — Помимо всего прочего, природа не терпит пустоты.

— Не надо казаться наглой. Это не твой стиль.

Она действительно вела себя нагло, играла чужую роль. Ей всегда не нравилось, когда Форман пытался ускользнуть от прямого ответа с помощью своего незамысловатого юмора. А теперь они словно поменялись ролями и так делает она сама. И это оказалось намного более привлекательным. Спустя какое-то мгновение Грейс тихо ответила ему:

— Долгое время я считала, что сохранить девственность очень важно, нечто вроде знака чести. Я даже думаю, это было заметно во мне, да, наверное, так и было. Со временем я начала лучше понимать, что такое честь. Я решила перестать быть девственницей. А это такая вещь, сделать которую одной не удается.

Он рассмеялся.

— Но почему именно Артур?

— Артур был привлекательным мужчиной, и, наверное, мы думали с ним одинаково, хотели одного и того же. Или, по крайней мере, мне так казалось сначала.

— А потом?

— Потом я уже ни в чем не была уверена.

— Тебе было жаль?

— Потерять девственность? О, нет. Кроме того, в каком-то смысле, этого как бы никогда и не происходило. Шрамов не видно.