Элла Джеймс - Гензель

Она не узнает обо мне многого — у нас только эти несколько часов одного дня, — но я выполню свой долг.

Это немного, но это все, что я могу сделать.

Цель состоит в том, чтобы не удержать мою принцессу. Я привез ее сюда, чтобы освободить.

Прямо сейчас она замерла, так что я беру ее за руку и осторожно разворачиваю к себе.

— Леа? Просто пойдем, — пальцами нежно поглаживаю ее. — Тебе не нужно заходить внутрь. Вот он. Он мой сейчас, — говорю я, скользя вверх по ее руке своим большим пальцем. — Ничего не произойдет. Это место заброшенное. Оно не то, каким было, когда мы были здесь. Оглянись вокруг, — говорю я ей. — Посмотри на эти деревья и небо. Вот, что реальное. Этот дом — херня. Если ты хочешь, я снесу его.

Ее опустошенный взгляд встречается с моим. Она медленно качает головой, от чего что-то сжимается в моей груди. Страх и беспокойство острые, как кинжалы. Я чувствую, укол прямо у основания горла.

— Леа, это неправильно. Мне жаль.

Я не знаю, какого черта я привез ее сюда. Я хотел сделать как лучше, но ей явно хуже.

Отпустив ее руки, начинаю давать задний ход «Ровером».

— Ты не должна видеть это дерьмо.

Она бросается открывать дверь. Я нажимаю на тормоз.

— Мне жаль, но я должна войти внутрь. Я просто должна увидеть свою комнату. Когда я закончу, — говорит она, стоя в дверях и оглядываясь через плечо, — мы можем уехать. Ты будешь моим героем, — говорит она, пытаясь улыбнуться. — Все, что мне нужно — зайти внутрь.

Она делает глубокий вдох, и сейчас выглядит уверенней.

— Давай. Я имею в виду, — говорит она решительно. — Припаркуй машину и проведи меня внутрь. Мы будем претворяться, что это наше место. Может, это волшебство. Может, это замок. Ты никогда не знаешь, — она улыбается уголками губ, намекая, я уверен, на истории, что я рассказывал ей, когда это место было нашей тюрьмой.

Леа выходит, и это первая вещь, ускользающая из-под моего контроля.

Я должен выйти. Обойти вокруг и забрать ее. Повести ее вверх по лестнице, раз она настаивает, что должна идти. Вместо этого, она обходит машину спереди и открывает мою дверь.

Она берет меня под руку. Ее прикосновение полны любви. Как будто она знает меня.

— Пойдем, Люк, — под порывами сильного ветра, развевающего ее волосы, ее щеки розовеют. — Тебя беспокоит, что я называю тебя Люк? Гензель больше не кажется правильным, и ты знаешь, Эдгар немного пошло, — она улыбается, очевидно, пытаясь сохранить хорошее настроение. — Почему ты выбрал его?

Я оглядываю ее, стоящую в грязи, пока я все еще сижу в машине. Это простой вопрос, легкий ответ: я фанат По, но когда я смотрю в ее лицо, я не могу заставить себя говорить.

— Не имеет значения, — говорит она спокойно. — Я думаю, что слишком много говорю. Я нервничаю. Я не могу обманывать. Это странно, но я рада, что ты со мной. Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя. Люк…? Ты в порядке?

«Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя…»

Нет, я думаю, она не могла бы.

— Не могла бы, — бормочу я.

Она хмурится на меня.

— Люк? — она кладет свою ручку на мою ногу, мое бедро. — Что-то не так? Я нервничаю здесь, и, может, я немного параноик, но я убеждена, что ты ведешь себя странно. Ты пойдешь?

Я качаю головой и выхожу из машины.

— Давай сделаем это, — говорю я.

Черные пятна мелькают в уголках моих глаз. Я не обращаю на них внимания. Взяв Леа за правую руку, мы медленно идем к лестнице.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит Мать через окошко в двери моей комнаты. Прошло много времени с тех пор, как она приходила — четыре или пять дней, я думаю.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я резко.

Она больше не отвечает мне. Я понимаю. Это случается постоянно.

Я кусаю свою губу, и молю, чтоб она открыла дверь. Мне не нравится быть здесь одному. Я скучаю по ее кровати. Я скучаю по ее рукам.

— Ты помнишь то время, когда ты рассказывал мне о близняшках?

Я медленно киваю, хотя я не помню.

— Это было годы назад. Прямо после того, как ты оказался здесь. Ты упоминал близняшек. Они жили в Боулдере?

— Да… — я обхватываю руками свой живот, потому что воспоминания ранят.

— Ты сказал, что их имена были на «Л». Лаура и Лана и…

— Леа, — говорю я, чувствуя, что не дышу.

— Да. Ну, у меня есть вопрос. Вопрос и идея. Мне нужна твоя помощь для этой работы. Мне нужно, чтобы ты вспомнил, Гензель. Сейчас я собираюсь открыть дверь. Ты можешь сказать мне их фамилию?

— У тебя есть ключ? — спрашивает она. — Нет, подожди. Она не закрыта.

Я смотрю, как Леа открывает дверь.

— Ох, вау. Это по-прежнему выглядит как твой холл. Я могу видеть свои рисунки здесь, но Люк? — ее рука касается моей, пальцы теплые и нежные. — Люк, что не так?

Этого не должно было произойти.

Я не предполагал, что расскажу ей, но я должен.

Четырнадцать лет назад.

Я не буду умолять.

Каждый раз, когда слышу ее шаги, говорю себе: я не буду умолять.

Не тогда, когда она открывает заслонку в нижней части двери и протягивает руку, чтобы забрать пустую тарелку. Не тогда, когда она снова вытягивает руку, чтобы поставить новую тарелку на коврик.

Я не буду умолять, потому что это не сработает. Мать любит причинять мне боль. Мольба только укрепит ее решение оставить меня в этой комнате. Если я буду умолять, она никогда не выпустит меня.

Прошло шестьдесят семь дней с тех пор, как она говорила со мной. Шел тринадцатый день, как я перестал есть то, что она приносила.

В углу моей комнаты есть раковина. Она пластиковая, в форме корыта, с четырьмя ножками и широким отверстием для слива. Я смывал еду в раковину, а когда она была слишком плотной, то в туалет.

В промежутках, когда слышал шаги, я использовал предметы на столе. Простые карандаши. Цветные карандаши. Мелки. Я рисовал на отрывных листах, которые она дала мне. Больше ни для чего не было сил. Это хорошо. Правда хорошо.

Просто спать.

Я пишу такие слова как: зеленый. Давным-давно это был мой любимый цвет. Пишу слово: киска. Во сне мой язык всегда погружался в теплую, гладкую киску. Не знаю в чью.

Я знаю в чью.

Делаю набросок киски и пишу три имени.

Это зло. Я знаю это. Это еще одна причина, по которой я не буду умолять. Еще около четырнадцати дней, и не будет больше зла.

Никаких больше снов.

Засыпая, чувствую, как горит мое запястье. Дверь остается закрытой. Все больше и больше я отдаляюсь. В облаке тишины, единственное имя, которое я помню — Леа.

Мое уединение прервано тремя резкими стуками. А затем ее голос:

— Гензель. Это Мать. Я вхожу.

У меня нет времени, чтобы отреагировать. Дверь открывается. Спертый воздух в комнате разгулялся, танцуя на моей коже.