Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Это и впрямь вышеупомянутая Анриетта… — прошептала мадам Сюзанна, склонившись над стопой Жозианы.

— Как это возможно? — спросил Марсель, бледный, словно увидел привидение.

— Ревность и жажда наживы… — продолжала мадам Сюзанна. — Она встречалась с женщиной, очень толстой женщиной, у той дома все в розовых сердечках, та женщина якшается со злыми силами, она-то и навела порчу на Жозиану. Я вижу их вместе. Толстая женщина потеет и молится гипсовой Деве. Дама в большой шляпе дает ей деньги, много денег. Она дает толстой женщине фотографию Жозианы, та начинает с ней работать, работает… Я вижу иголки! Это будет трудно, очень непросто, но у меня получится!

Она сосредоточилась на стопах и лодыжках Жозианы, взяла ее за руки и начала произносить невнятные фразы, какие-то формулы, похоже, что на народной латыни. Марсель и Рене в ужасе наблюдали. Младший кивал, явно понимая, что происходит. Они разобрали слова «повелеваю демонам выйти». Жозиана икнула, и ее немного вырвало желчью. Мадам Сюзанна утерла ей лицо, поддерживая затылок. Жозиана качала головой, взгляд ее блуждал, слюнка стекала из угла рта. Младший улыбался. Потом мадам Сюзанна принялась делать пассы вокруг тела Жозианы. Так продолжалось минут десять. Потом она гневно приказала злым духам сдаться и освободить территорию.

Марсель и Рене в ужасе отпрянули.

— Мне больше нравится твоя история с вороном. Она как-то романтичней.

— И не говори, — прошептал Рене, не веря своим глазам.

Младший взглядом велел им замолчать. Они пристыженно потупились.

Наконец мадам Сюзанна выпрямилась, потерла поясницу и объявила:

— Она выкарабкается. Только сил у нее пока мало…

— Аллилуйя! — воскликнул Младший, подняв руки к небу.

— Аллилуйя! — подхватили Рене и Марсель, которые вообще перестали понимать, что вокруг происходит.

Жозиана, кутаясь в мохеровую шаль, внезапно задрожала всем телом, скользнула на пол и застыла неподвижно.

— Готово. Она освободилась, — подвела итог мадам Сюзанна. — Ей нужно будет поспать, и во время сна я ее вычищу с головы до ног. Молитесь за меня, враг упорен, мне нужно будет много сил.

— Я и забыл, как молиться! — сказал Рене.

— Говоришь все, что хочешь, а начинаешь каждую фразу со слова «спасибо»… — посоветовал Марсель. — Слова не имеют значения, говорит твое сердце.

Рене заворчал. Он не для того пришел, чтобы ханжеские разговоры разговаривать.

— Сколько я вам должен? — спросил Марсель.

— Ничего. Этот дар я получила просто так и не должна пачкать его и брать деньги за работу. Иначе я его быстро потеряю. Если вы хотите дать, сделайте это сами.

Она сложила масла и кремы, ароматические палочки и большую белую свечу и удалилась, оставив за собой двух обалдевших мужчин, довольного Младшего и уснувшую Жозиану.

И по-прежнему отключенный телефон.

— Что такое с мамой, а? — воскликнула Гортензия, завтракая на кухне с Зоэ. — Она и впрямь не в своей тарелке!

На часах половина первого, а девочки только встали. Жозефина готовила им завтрак, плавая по кухне, как рассеянный призрак. Она налила кофе в чайник, мед положила в микроволновку и, забыв хлеб в тостере, сожгла его до угольков.

— Убийства, одно за другим… Это, знаешь ли, давит на психику, — предположила Зоэ. — Ее к тому же вызывали в участок из-за смерти той полицейской тетки. Всех из дома допрашивали, вообще всех….

— Да я же недавно видела ее в Лондоне, она была нормальная. Даже очень живенькая.

— Когда ты ее видела? — вскрикнула Зоэ.

— Пару недель назад. Она встречалась с английским издателем.

— Она ездила в Лондон? А нам сказала, что у нее конференция в Лионе. Подробно так ее расписывала… Мне показалось, даже слишком подробно. Ну это понятно. Она всегда на коне, когда речь заходит про Средние века…

— Нет! Она была в Лондоне, и я ее видела, как вижу сейчас тебя…

— Видишь, ты не держишь меня в курсе событий, вот я ничего и не знаю.

— Ненавижу сообщать новости! Это как-то пошло, и вообще обычно нечего сказать. Но зачем она солгала? На нее это непохоже.

Зоэ и Гортензия переглянулись, заинтригованные.

— Пожалуй, я понимаю зачем, — таинственно заявила Зоэ.

Она на мгновение замолкла, вроде бы собираясь с мыслями.

— Ну, рожай! — приказала Гортензия.

— Я думаю, она ездила повидаться с Филиппом, но ничего не сказала из-за Ирис.

— С Филиппом? А зачем ей врать, чтобы с ним увидеться?

— Потому что она влюбилась…

— В Филиппа?! — воскликнула Гортензия.

— Я застала их под Рождество на кухне, они обжимались.

— Мама с Филиппом? Ты что, с дуба рухнула?

— Нет, я не сошла с ума, и теперь все ясно! Она соврала Ирис, сказала, что едет в Лион на семинар, и уехала в Лондон, чтобы с ним встретиться. Я знаю, я попыталась ей позвонить, и у нее автоответчик говорил по-английски! Теперь я понимаю почему!

— Она тебе ничего не рассказала?

— Наверное, боялась, что я проговорюсь Ирис. Она только обещала перезвонить. А впрочем, она же знала, что я у Эммы. Не слишком, видимо, волновалась.

— Да уж! Личная жизнь нашей мамы меня потрясает. Я-то думала, она встречается с Лукой, тем красавчиком из библиотеки.

— Она его бросила. Прямо так резко, раз — и все. Кстати, надо ей сказать, я же видела, что он слонялся тут по округе, этот красавчик Лука. Кто его знает, как они расстались…

— Бросила Луку! — поразилась Гортензия. — Почему же ты мне ничего не сказала?

— Ты была далеко, разговаривать об этом мне не хотелось, и вообще я злилась на мать…

— Злилась? Филипп — супер!

— Она предала папу…

— Не сочиняй! Это он ее бросил ради Милены!

— Ну и что…

— Она вообще его не предавала! У тебя короткая память, Зоэ.

— Ну, короче, я обиделась. Все-таки, согласись, это изрядный шок, когда твоя собственная мать тискается с твоим собственным дядей.

Гортензия отмела аргумент небрежным движением руки и спросила:

— А Ирис ни о чем не подозревает?

— Да вряд ли… Мама же ей сказала, что едет на семинар в Лион. И потом, Ирис в последнее время не до того. Она совсем потеряла голову. Клеит Лефлок-Пиньеля. Сегодня пошла с ним обедать…

— Это кто такой, Лефлок-Пиньель?

— Сосед наш. Я его недолюбливаю, но он правда видный мужчина.

— Красивый чел, которого я видела на Рождество и хотела свести с мамой?

— Точно. Не люблю его, не люблю. Он отец Гаэтана…

— Ну да, того, с кем ты в подвале тусуешься.

Зоэ так и распирало сказать Гортензии: «А я влюбилась в Гаэтана», но она сдерживалась. Гортензия презирала сантименты, и Зоэ боялась, как бы она не зарубила ее любовь краткой точной формулировкой. Если я расскажу ей, что в моем сердце раздувается огромный шар счастья, она поднимет меня на смех.

— Смотри-ка, а мама изменилась! Целовалась, говоришь, с Филиппом? Прелесть какая!