Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Ван ден Брок. Вот как его звали: Ван ден Брок. Он взял фамилию приемной семьи. Но два года прожил в приюте, пока его не усыновили. Там они и познакомились, два Эрве. И потом старались не теряться. В тот день, когда приехали, они праздновали окончание учебы. Им было где-то по двадцать три — двадцать четыре. Тот, второй, долговязый и хамоватый, стал врачом, а Том закончил Политехнический и еще какие-то высшие школы, я даже не смог запомнить названия! Они пили всю ночь, и в какой-то момент я спросил его: а зачем ты приехал ко мне? Он ответил… погодите, я зачитаю его ответ: «Я хотел завершить круг, круг несчастий. Ты единственный добрый человек, которого я встречал в жизни…» Тот, второй, заснул прямо на скамейке, и мы остались вдвоем. Он рассказал мне все свои злоключения во всех семьях, вот ему везло на шизиков, целая коллекция! Уехали они рано утром. Поехали в Париж. Больше от него не было никаких известий. Однажды в местной газете я прочитал, что Том женился на дочери банкира, Манжен-Дюпюи. У этой семьи неподалеку отсюда фамильный замок. Он ходил туда в парк собирать грибы, когда был маленький, вечно боялся, что его разорвут собаки из дворца, и мы потом делали роскошные омлеты с этими грибами. Я подумал: какой прекрасный реванш.

Он бледно улыбнулся и отряхнул крошки с передника.

— Не знаю, хорошо ли они его приняли. Он носил фамилию по названию деревни… Он был из другого мира… Но он был великолепен. По крайней мере так написали в газете. Речь шла еще об американском университете, о важных постах, которые ему там предлагали, ну вот они и решили, что можно отдать за него свою дочь. Меня не пригласили на свадьбу. Некоторое время спустя я узнал от людей, работавших в замке, про смерть их первого ребенка. Ужас! Его раздавили на автостоянке. Как черепаху Софи. Я сказал тогда, что жизнь все-таки жестоко шутит над нами! Заставить его пережить такое! Его! После этого я издали наблюдал за ним… Люди, которые работали в замке, видели его с женой и детьми. Шептались, что он странный, талантливый, блестящий, но странный. Что может вспылить из-за любой ерунды, что у него навязчивые идеи. Должно быть, он несчастен. Не знаю, как можно пережить подобное детство. Бедный малыш Том! Он был такой милый, он так чудесно танцевал со своей Софи здесь, в мастерской. Очень медленный вальс, чтобы у Софи не закружилась голова. Он прятал ее под рубашку, она высовывала голову, и он разговаривал с ней. Видите, я так и не женился, у меня никогда не было детей, но по крайней мере я не произвел на свет несчастных.

— Значит, они знакомы с детства… — прошептала Жозефина.

— Мне о нем много рассказывали, — сказал Филипп, — но я и предположить не мог, что у него было такое детство.

Бенуа Графен поднял голову и посмотрел Филиппу прямо в глаза. Голос его дрожал:

— Так ведь это было вовсе и не детство, вот оно что!

Он положил на место блокнот, закрыл коробку и задумчиво покачал головой, как будто был один, как будто они уже ушли.

В машине Жозефина задумалась. Так они знали друг друга… Вот он, тот самый пресловутый след, который отыскала капитан Галуа перед смертью.

— Тебе не кажется, что стоит предупредить Ирис? — сказала Жозефина. — Эта история какая-то непонятная, но жестокая…

— Она не станет тебя слушать. Она никогда никого не слушает. Она гонится за своей мечтой…

Шел девятый день очищения.

Восемь дней она жила затворницей в квартире Жозефины. Восемь дней вставала в половине восьмого, чтобы помыться и быть чистой к тому моменту, когда он придет с инспекцией и принесет еду.

Ровно в восемь он звонил и спрашивал: «Вы встали?» — и если она не отвечала громко и четко, наказывал ее. Однажды она весь день просидела привязанная к стулу за то, что утром не услышала будильника. Она сохранила свой запас стилнокса под матрасом и глотала таблетки, чтобы не так хотелось выпить. Она потеряла счет времени. Только от него узнала, что прошло восемь дней. На десятый день они поженятся. Он обещал ей. Это будет помолвка. Настоящая торжественная помолвка.

— А у меня будет свидетель? — спросила она, опустив глаза, стиснув руки за спиной.

— У нас будет один свидетель на двоих. Который запишет, что мы помолвлены, прежде чем люди официально узнают об этом.

Ей это вполне подходило. Она подождет. Подождет, пока он оформит все бумаги для развода. Он никогда не говорил о разводе, все время только о свадьбе. Она не задавала вопросов.

Жизнь у них вошла в привычную колею. Ирис слушалась, он казался довольным. Иногда отвязывал ее, расчесывал ее длинные густые волосы, нашептывая на ухо слова любви: «Красавица моя, чудо мое, единственная моя… Ты ведь не подпустишь к себе ни одного мужчину, обещаешь? И того мужчину, с которым я как-то видел тебя в ресторане…» Откуда он знал? Он же был на каникулах. Он ездил в Париж? Он следил за ней? Он любит, значит, он любит! «Ты не подпустишь к себе этого человека, ведь правда?» Она научилась разговаривать с ним. Никогда ни о чем не спрашивала, отвечала лишь тогда, когда он ей разрешит. Она спрашивала себя: что же будет, когда вернутся его жена и дети?

По утрам он приходил к ней. Клал на стол вареную ветчину и рис. Она должна была встречать его чистой, в белом платье. Он проводил пальцем по ее векам, по ее шее, между ног. Ему не нравилось, когда у нее пахнет между ногами. Она до боли терла кожу марсельским мылом. Проверка была самым суровым испытанием: нельзя было выдать себя, и она сжимала зубы, чтобы не застонать от наслаждения. Он проводил ногтем по экрану телевизора, проверяя, не собралась ли на нем «статическая пыль», другим ногтем — по плитке, по паркету, по каминному колпаку. Он был заметно доволен, когда все оказывалось чистым. Потом возвращался к ней и гладил ее по щеке, от этой ласки слезы выступали у нее на глазах. «Ты видишь, — говорил он, — ты видишь, вот она какая, любовь — когда готов все отдать, когда доверяешься целиком, слепо, ты не знала этого, ты не могла этого знать, ты жила в насквозь фальшивом мире… Когда они все вернутся, я сниму тебе квартиру и поселю тебя там. Ты к тому времени уже очистишься, и я за примерное поведение облегчу тебе правила. Ты будешь ждать меня, ты должна меня ждать, и я сам буду заниматься тобой. Я буду мыть тебе голову, купать тебя, кормить, стричь ногти, буду лечить тебя, если ты заболеешь, и ты будешь ждать меня, чистая, чистая, и ни один мужской взгляд не испачкает тебя… Я буду давать тебе книги, которые надо прочитать, я сам выберу эти книги. Ты станешь образованной. Узнаешь множество прекрасных вещей. Вечером ты ляжешь в постель, раздвинешь ноги, и я лягу на тебя. Ты не должна будешь шевелиться, но тебе позволено едва слышно застонать, чтобы показать мне, насколько тебе приятно. Я буду делать с тобой все, что захочу, и ты не должна будешь возражать».