Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Скоро годик!

— Скажи-ка, а выглядит куда старше! Крупный какой парень! А что это ты его на работу приволок?

— Ой, и не говори! И не говори!

Вне себя от отчаяния он раскачивался на стуле. Небритый, на лацкане пиджака жирное пятно.

— Нет уж, давай именно что говори.

Он с унылым видом произнес:

— Помнишь, какой я был счастливый, когда мы с Жозианой последний раз ужинали у вас?

— Перед Рождеством? Да ты прямо светился! Хоть загорай!

— Я лопался от счастья, оно у меня изо всех дыр перло! Приходил по утрам в контору и просил Рене ущипнуть меня за ухо, хотел убедиться, что не сплю…

— А еще думал поставить детское креслице у себя кабинете, чтобы вводить малыша в курс дела!

— Хорошее было время, мы были счастливы. А теперь…

— А теперь вас и не видно. Как в воду канули…

Он беспомощно развел руками. Закрыл глаза. Вздохнул. Младший чуть не соскользнул у него с колен, он подхватил его и стал тискать. Мял круглый животик малыша мощными, заросшими рыжей шерстью руками, а тот терпел, болезненно скривив мордочку.

— Хватит, Марсель, он же не пластилиновый!

Марсель ослабил хватку. Младший вздохнул с облегчением и протянул руку Жинетт, благодаря ее за заступничество.

— Ты видел? — ошеломленно воскликнула Жинетт.

— Да знаю я, что он гений! Но скоро будет всего-навсего несчастным сиротой.

— Что-то с Жозианой? Она больна?

— Да у нее такая болезнь, что хуже не бывает: она как будто тонет во тьме. А с этим, красавица моя, ничего не поделаешь!

— Да ладно, — отмахнулась Жинетт. — Это послеродовая депрессия. У всех женщин бывает. Оправится!

— Да нет, все гораздо хуже!

Он придвинулся к ней и прошептал:

— А Рене где?

— Одевается. А что?

— То, что я хочу тебе сказать, должно остаться между нами. Ни в коем случае не говори ему.

— Скрыть что-то от Рене? — поразилась Жинетт. — Нет, у меня не получится. Храни свой секрет, я буду хранить своего мужа!

Марсель помрачнел. Снова вцепился в Младшего. Жинетт отняла у него ребенка.

— Отдай, ты ему печенку выдавишь!

Марсель тяжело оперся локтями на стол.

— Я на пределе. Не могу больше! Мы были так счастливы! Так счастливы!

Он весь дрожал, чесал голову, кусал руку. Стул стонал под его весом. Жинетт кружила по комнате с младенцем. Она давно не держала на руках малышей и разволновалась. Ее нежность к Марселю Младшему невольно распространилась и на Марселя Старшего, добряка Марселя, который грыз ногти и покрылся крупными каплями пота.

— Да ты сам болен, скажу я тебе! — заметила Жинетт, когда Марсель еще и побагровел.

— Я-то просто расстроен, а вот Жозиана… Если бы ты ее видела! Белее мела! Чистый призрак! Скоро взлетит прямиком на небеса.

Он весь обмяк и наконец разрыдался.

— Не могу больше, места себе не нахожу! Брожу по квартире, как старый олень посреди вырубленного леса. Не трублю призывно, а вою от тоски, совсем стал тряпкой. Я уже не вижу, что подписываю, как меня зовут-то едва помню, не сплю, не ем, отощал весь! От меня разит бедой. ПОТОМУ ЧТО БЕДА ВОШЛА В ДОМ!

Он приподнялся на локтях и буквально ревел. В этот момент в кухню вошел Рене — и от удивления даже ругнулся.

— Твою мать! Что стряслось со старым могиканином? Ишь ведь как расшумелся…

Жинетт поняла, что пора спасать ситуацию. Посадила Младшего на диван, обложила подушками, чтобы не свалился, поставила перед Марселем и Рене ароматную турку с кофе и сахарницу, нарезала хлеб, намазала маслом.

— Сперва вы позавтракаете, а потом я останусь с Марселем и буду его исповедовать.

— Ты не хочешь поговорить со мной? — недоверчиво переспросил Рене.

— Тут такое дело, — смущенно объяснил Марсель, — я могу поговорить об этом только с твоей женой.

— А я не имею права знать? — удивился Рене. — Я твой самый старый кореш, твое доверенное лицо, твоя правая рука, твоя левая рука, а иногда и твои мозги!

Марсель сконфуженно почесал нос.

— Это очень личное, — сказал он, изучая свои ногти.

Рене почесал подбородок и бросил:

— Ладно, давай! Исповедуй его, не то он лопнет…

— Сперва поешь. Потом поговорим.

Они позавтракали втроем. Молча. Потом Рене взял кепку и вышел.

— Теперь будет дуться?

— Ну, он обиделся, это точно. Но лучше, чтобы он сам разрешил: не люблю я хитрить.

Она взглянула на Марселя Младшего, который восседал среди подушек и внимательно слушал.

— Надо, наверное, чем-то его занять?

— Дай ему что-нибудь почитать. Он это обожает.

— Но у меня же нет детских книжек!

— Дай любую! Он все читает. Даже адресные книги.

Жинетт принесла телефонный справочник и протянула Младшему.

— Вот, нашлись только «Желтые Страницы»…

Марсель махнул рукой — неважно. Младший взял справочник, открыл, ткнул пальчиком в страницу и пустил слюну.

— Странный какой-то у тебя парень! Ты его доктору показывал?

— Если бы это была единственная странность в моей жизни, я был бы счастливейшим из людей!

— Давай рассказывай и кончай реветь, глаза отсыреют!

Он шмыгнул носом, высморкался в бумажный платок, который дала ему Жинетт. Опасливо взглянул на нее и выпалил:

— В общем, сглазили мою Конфетку. Навели порчу.

— Сглазили! Да такого в природе не бывает!

— Нет уж, точно, в нее иголок понатыкали!

— Марсель, бедняга! У тебя крыша поехала!

— Слушай… Сначала я, как и ты, отказывался в это поверить. Но потом пришлось убедиться…

— В чем? У нее что, рога выросли?

— Глупая! Тут все гораздо тоньше!

— Так тонко, что мне не разглядеть…

— Послушай, говорю тебе!

— Да слушаю я тебя, малахольный!

— Она больше ничего не хочет, чувствует себя пустой, как выеденная скорлупа, целыми днями лежит в постели и с малышом больше не возится. Вот он и растет так быстро… Хочет скорей вылезти из пеленок и ей помочь.

— Да вы все чокнулись!

— Отвечает односложно. Поднять ее с кровати — целое дело: говорит, что ей в спину словно вонзаются кинжалы, что она столетняя старуха, что у нее все тело болит… И так уже три месяца!

— И правда, непохоже на нее…

— Я в конце концов позвал мадам Сюзанну, ну ты знаешь, нашу…

— Эту, которую ты зовешь целительницей душ, а я гадалкой?

— Ну да. Она сразу сказала: Конфетку сглазили. С ней работали. Они хотят, чтобы она умерла, постепенно зачахла. С тех пор она пытается снять заклятие, каждый раз наступает улучшение дня на два, Конфетка начинает понемногу есть, улыбается, кладет голову мне на плечо, я замираю — а она снова падает. Говорит, ее как будто из розетки выключают. Жизнь вынимают из нее. Мадам Сюзанна уже не знает, что и делать. Говорит, это очень сильное заклятие. Что это надолго. А мы тем временем просто погибаем. Девчушка, которая у нас была няней, теперь присматривает за Конфеткой. Ей велено не спускать с нее глаз. Я все время боюсь, что она сделает какую-нибудь глупость. А я занимаюсь Младшим…