Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Семейства Бассоньер и Пинарелли жили в этом доме всегда, а прочие вроде как захватчики. Мы для них иммигранты! — пояснил мсье Мерсон.

— Это опасная женщина! Она прямо пышет ненавистью!

— Ей уже дважды давали по морде. Один раз араб, которого она на почте обозвала социальным паразитом, второй раз — поляк: она заявила, что он нацист! Приняла его за немца. Но она и после этого не унялась, только еще больше озлобилась; считает себя жертвой, вопит о несправедливости, о мировом заговоре. Консьержек приходится менять каждые два года, и все из-за нее. Она их изводит, преследует, и синдик в конце концов уступает. Да и Пинарелли тоже хорош! Знаете, он ведь не выносит Ифигению, обвиняет в том, что она мать-одиночка. Мать-одиночка! Эка невидаль в наше время!

— Но у нее же есть муж! Проблема в том, что он в тюрьме, — фыркнула Жозефина.

— Откуда вы знаете?

— Она сама сказала…

— Вы с ней дружите?

— Да. Она мне очень нравится. И еще я знаю, что она хочет устроить небольшой праздник у себя в каморке, когда кончится ремонт… Это, похоже, непросто, — вздохнула Жозефина, оглядывая зал.

Мсье Мерсон расхохотался, что произвело на присутствующих эффект разорвавшейся бомбы. Все обернулись к нему.

— Это нервное, — оправдывался он с широкой улыбкой. — Но я хоть разрядил обстановку! Мадемуазель де Бассоньер, вы недостойны принадлежать к нашему товариществу жильцов.

При слове «товарищество» она захлебнулась яростью и плюхнулась на стул, бурча, что все равно слишком поздно, Франция катится к черту, зло свершилось, страна во власти порока и иностранщины.

По залу прокатился неодобрительный ропот, и синдик, пользуясь минутным затишьем, вернулся к повестке дня. По каждому пункту жильцы корпуса «Б» голосовали против, а жильцы корпуса «А» — за. Атмосфера снова накалилась. Ремонт дверей коммунальных построек, расположенных во дворе? Решение принято. Ремонт оцинкованных карнизов? Решение принято. Очистка помойки и установка баков для раздельного сбора мусора? Решение принято.

Жозефина подумала, что хорошо бы улететь к синему океану, пальмам, пляжу с белым песком. Она представила, как волны лижут ей ноги, солнце греет спину, песок щекочет живот, — и расслабилась. Откуда-то издалека до нее доносились обрывки фраз, варварские термины типа «установка спецоборудования», «порядок внесения поправок», «плотницкие и кровельные работы»; они врывались в ее солнечный рай, но не могли его разрушить. Она рассказала Ширли про фразу, написанную Филиппом на форзаце книги.

— Ну и когда ты решишься, Жози?

— Глупая ты!

— Сигай в «Евростар» и дуй к нему. Никто не узнает. Хочешь, могу предоставить свою квартиру. Вам даже не придется никуда выходить.

— Ширли, сколько раз тебе говорить, это невозможно! Я не могу.

— Из-за сестры?

— Из-за одной штуки, она называется совесть. Знаешь, что это?

— Это когда боятся небесной кары?

— Ну, примерно…

— Ой-ой-ой! By the way [88] «Кстати» (англ.). , могу рассказать тебе отличную историю.

— Не очень неприличную? Ты же знаешь, как я реагирую…

— Как раз очень… Слушай, я тут на одном рауте встречаю мужика: очень милый, красивый, обаятельный. Мы смотрим друг на друга, он мне нравится, я ему нравлюсь, вопрос — ответ, оба за, смываемся, идем ужинать, нравимся друг другу еще больше, пожираем друг друга глазами, примеряемся так и сяк и в конце концов оказываемся в постели. У него. Я всегда иду на территорию противника, чтобы можно было слинять, когда захочу. Так удобнее.

— Ширли… — простонала Жозефина, понимая, какие откровения сейчас последуют.

— Ну, ложимся мы, беремся за дело, и я вытворяю с ним всякие гадкие штучки, не буду тебе их описывать, у тебя слишком низкий уровень сексуального воспитания, и тут мужик начинает стенать и бормочет: «Oh! My God! Oh! My God!» [89] «О боже! Боже мой!» (англ.) — и при этом бьется головой о подушку. Меня это в конце концов достало, я отрываюсь от своих занятий, приподнимаюсь на локте и уточняю: «It’s not God! It’s Shirley!» [90] «Я не Боже! Я Ширли!» (англ.) .

Жозефина горько вздохнула:

— Боюсь, я в постели такая кулема…

— Это потому ты отлыниваешь от ночи любви с Филиппом?

— Нет! Ничего подобного!

— Да точно, точно…

— Иногда я и правда думаю, что он привык к умелым женщинам, не мне чета…

— Вот он, источник добродетели! Я всегда считала, что добродетель берется либо от лени, либо от страха. Спасибо, Жози, ты подтвердила мои догадки.

Жозефине пришлось объяснить, что пора закруглять разговор, не то она опоздает на собрание.

— И красавец-сосед с пылающим взором там будет?

— Уж конечно…

— И вы вернетесь под ручку, мирно беседуя…

— Нет, ты озабоченная, честное слово!

Ширли и не отрицала. Нам так мало отпущено времени на земле, Жози, надо пользоваться! А мне, думала Жозефина, когда собрание подошло к концу и жильцы повставали с мест, мне необходимо по вечерам, стоя перед зеркалом, говорить своему отражению: «Сегодня все было хорошо, девочка, я горжусь тобой».

— Вы собираетесь тут заночевать? — спросил мсье Мерсон. — Все уже сваливают…

— Простите… Я замечталась…

— Я заметил, то-то вас слышно не было!

— Упс… — смутилась Жозефина.

— Ничего страшного. Не копи царя Соломона делили!

У него зазвонил телефон, он достал его, и Жозефина услышала, как он сказал вполголоса: «Да, моя крошка…»

Она отвернулась и двинулась к выходу.

Ее догнал Эрве Лефлок-Пиньель и предложил вернуться домой вместе.

— Вы не против пройтись пешком? Люблю ночной Париж. Часто гуляю. Это у меня вместо зарядки.

Жозефине вспомнился человек, который подтягивался на ветке в тот вечер, когда на нее напали. Она поежилась и слегка отстранилась.

— Вам холодно? — участливо спросил он.

Она улыбнулась и не ответила. Воспоминание о нападении всплывало часто, болезненными вспышками. Сама того не замечая, она думала о нем постоянно. Пока человек с чистыми подметками не арестован, он будет сидеть в ее мозгу как заноза, как предупреждение об опасности.

Они пошли по бульвару Эмиля Ожье, вдоль старых железнодорожных путей, и направились к парку Ла Мюэтт. На улице было по-весеннему свежо и ветрено, и Жозефина подняла воротник плаща.

— Ну, — поинтересовался он, — как вам понравилось первое собрание?

— Отвратительно! Не думала, что в людях может быть столько злобы…

— Мадемуазель де Бассоньер часто переходит все границы, — согласился он ровным тоном.

— Это мягко сказано. Она просто оскорбляет людей!

— Надо мне научиться держать себя в руках. Каждый раз наступаю на одни и те же грабли. Ведь знаю ее! И все равно срываюсь…

Он явно злился на себя.

— Мсье Ван ден Броку тоже досталось. А мсье Мерсон! Чего стоили намеки на его распутный нрав!