Нора Робертс - Имитатор

Волосы… Золотистые волосы, такие блестящие и красивые, такие длинные и кудрявые… Ей нравилось их трогать, хотя она и знала, что нельзя. Ей нравилось их гладить: как-то раз она видела, как мальчик точно так же гладил щенка.

Дома никого не было, все было тихо: как раз это ей больше всего нравилось. Когда они уходили – эти… которые мамочка и папочка, – никто не кричал на нее, не производил пугающего шума, никто не запрещал ей делать то, что ей больше всего хотелось делать. Никто не шлепал ее и не бил.

Ей запрещалось входить в комнату, где спали мамочка и папочка, куда мамочка иногда приводила других папочек поиграть на постели без одежды.

Но там было столько всяких штучек! Например, длинные золотистые волосы или ярко-рыжие волосы и бутылочки, от которых пахло цветами.

Она на цыпочках прокралась к серванту – тщедушная девочка в мешковатых джинсах и желтой футболке с пятнами от виноградного сока. Слух у нее был острый, какой часто бывает у дичи, и она чутко прислушивалась, готовая в любую минуту задать стрекача.

Ее пальчики погладили желтые локоны парика. Валявшийся рядом шприц ее не заинтересовал. Она знала, что мамочка принимает лекарства каждый день, даже по нескольку раз в день. Иногда лекарство делало ее сонной, но бывало и по-другому: она начинала танцевать до упаду. Она становилась добрее, когда ей хотелось танцевать, хотя смех у нее был жутковатый. Но все-таки это было лучше битья и пощечин.

Над сервантом висело зеркало, и, вытянувшись на цыпочках изо всех сил, она могла увидеть в нем верхнюю половинку своего лица. У нее были некрасивые волосы цвета грязи, короткие и прямые как палки. Совсем не такие красивые, как мамочкины кукольные волосы. Не в силах устоять, она надела на себя парик. Волосы доставали ей до пояса. В нем она казалась себе красавицей. В нем она чувствовала себя счастливой.

На серванте было множество всяких штучек, чтобы раскрашивать лицо разноцветными красками. Однажды, когда мамочка была в хорошем настроении, она накрасила ей губы и щеки и сказала, что она выглядит как куколка.

Если она будет выглядеть как куколка, может, мамочке и папочке она больше понравится? Может, они не будут кричать на нее и бить? Может, разрешат ей пойти на улицу поиграть?..

Напевая себе под нос, она накрасила губы, потерла верхнюю об нижнюю, как делала мамочка. Она намазала щеки румянами и влезла в туфли на высоких каблуках, стоявшие у шкафа. На каблуках она закачалась, зато ей стало лучше видно себя в зеркале.

– Как куколка, – сказала она, любуясь золотистыми локонами и яркими пятнами красок.

Она решила раскрасить себя еще ярче и так увлеклась игрой, что перестала прислушиваться. – Ах ты, глупая сучка!

Вопль заставил ее шарахнуться, она споткнулась и закачалась на высоких каблуках. Она уже падала, когда рука ударила ее по лицу. Она больно ударилась локтем, на глазах ее выступили слезы, но в этот же самый момент мамочка схватила ее за ушибленную руку и вздернула на ноги.

– Я тебе говорила: никогда сюда не входи? Я тебе говорила: не трогай мои вещи?

Руки у нее… у той, которая мамочка, были такие белые-белые, а ногти ярко-красные, как будто все в крови. Одной рукой она ударила маленькую накрашенную щеку. Щека запылала.

Девочка открыла рот, собираясь зареветь, и одновременно рука поднялась, чтобы ударить ее снова.

– Черт побери, Стелла! – Это тот, который папочка, ворвался в комнату, схватил мамочку и толкнул ее на кровать. – Тут звукоизоляция на соплях, ты что, забыла? Хочешь, чтобы опять притащился социальный работник по нашу душу?

– Эта дрянь лапала мои вещи! – Мамочка вскочила с кровати, ее пальцы с кроваво-красными ногтями скрючились как когти. – Ты погляди, что она натворила! Меня от нее уже тошнит! Сколько я буду за ней подтирать и слушать ее вопли?

Девочка свернулась клубочком на полу, прикрывая руками голову и не издавая ни звука. Хоть бы они забыли, что она тут. Ей хотелось стать невидимкой.

– Я вообще не хотела рожать эту сопливку! – Голос мамочки как будто кусался. Как будто у него были острые зубы и они щелкали при каждом слове. Девочка ждала, что сейчас эти зубы пооткусывают ей пальцы на руках и на ногах. От ужаса у нее вырвался жалобный, мяукающий звук, как у котенка, она крепче зажала руками уши, чтобы не слышать зубастого голоса. – Это ты заставил меня рожать. Вот теперь ты с ней и разбирайся.

– Я с ней разберусь.

Он подхватил девочку на руки и, хотя она боялась его, боялась необъяснимым, инстинктивным, животным страхом, в эту минуту она больше боялась ту, которая мамочка, боялась ее кусачего голоса и больно бьющих белых рук.

Поэтому она свернулась у него на руках и содрогнулась, когда он провел рукой по волосам парика, упавшим ей на глаза и накрывшим ее спину до самой попки.

– Вмажься, Стелла, – сказал он. – Тебе полегчает. Вот проверну дельце, купим няньку-робота присматривать за девчонкой.

– Да уж, как же, как же. И дом большой купим, и целый таксопарк шикарных тачек, и все остальное дерьмо, что ты мне наобещал. А все, что я от тебя до сих пор получила, Рич, так это сопливую, ноющую дрянь.

– Это наш будущий дивиденд. В один прекрасный день она нам все вернет с лихвой. Верно, детка? Вмажься, Стелла, – повторил он, выходя из комнаты с девочкой на руках. – А я умою девчонку.

Последним, что видела девочка, пока он выходил из комнаты, было лицо той… которая мамочка. Глаза, карие глаза под накрашенными золотистой краской веками тоже были зубастыми, как и слова. Они были полны ненависти.

Ева проснулась без приступа панического удушья – обычно они преследовали ее в кошмарах, – но в каком-то тупом, холодном шоке. В комнате было темно. Она почувствовала, что во сне откатилась к краю кровати, как будто в ее кошмаре ей требовалось уединение.

Потрясенная, разбитая, она снова придвинулась к Рорку, прижалась к нему. Он обнял ее, подтянул еще ближе к себе. Согретая его теплом, она притворилась, что снова заснула.

Она ничего не сказала Рорку про кошмар на следующее утро. Она не была уверена, что об этом следует рассказывать, она даже не была уверена, что сможет это сделать. Ей хотелось запереть страшное воспоминание в дальнем уголке памяти, но оно настойчиво пробивалось наружу, пока она совершала свой обычный утренний туалет.

Хорошо еще, что у Рорка на это утро было назначено несколько встреч: она могла выскользнуть из дома незамеченной, почти не общаясь с ним. Он слишком хорошо ее понимал – эта его способность и поражала ее, и раздражала. Он видел ее насквозь, а она была еще не готова сама проанализировать то, что ей приснилось.

Ее мать была шлюхой и наркоманкой, она никогда не хотела иметь ребенка. Не просто не хотела иметь, ей сама мысль о ребенке была ненавистна.