Мэри Боу - Молодой, значит злой

И прежде чем Эшли дочитывает до конца это сообщение, в голове проносится только одно: он видит, как Том пишет предсмертную записку ручкой с красной пастой. С жалобами на весь этот бренный мир, что уже давно не получает кайфа от написания музыки, ему, мол, даже слушать её уже осточертело, и тем не менее его гложет чувство вины перед своими друзьями и фанатами, с которым он «не мог справиться».

И приписка внизу: «Боже. На хуй вас всех, панк жив!», и ручка рвёт на хер бумагу, и бросает её сверху, снова закурив.

Такое сильное, пробирающее до костей чувство он испытывает впервые. Мысли некие в голову не лезут ему, одно нескончаемое «Том, Том, Том», только вот ерунда это.

Всё, что ему нужно, – это не спокойно позавтракать и даже не отвлечь себя – банально не грустить, ведь даже когда ссорились с лучшей подругой, конечно, было не по себе, было обидно и одиноко, и в голове сразу же возникала идея, как лучше извиниться, даже если объективно виноваты оба.

Если начать с себя, зарыть топор войны, всё это не перестать в долгоиграющий конфликт, сразу же станет легче, но такого острого отчаянья, злости и желания попросту быть рядом с одним конкретным наркоманом, несмотря ни на что, и как-то насрать, есть у него жена или нет и любит ли он свою любовницу, не в этом смысле его интересует Том. В конце концов, Эшли класть на всю эту пошлую, плотскую любовь. Какая вульгарщина, Эшли выше этого, только тешит своё эго тем, что и тут успел побыть не таким, как все, – в этом они с братом похожи, только тот серьёзен.

У Эшли до этой минуты был исключительно сахарозаменитель, и пусть он хорош, дорог и не вызывает диабет, с настоящим сахаром он никогда не сравнится, и вот сейчас Эшли обжирается им до припадка.

«Ты пойдёшь, когда он поедет в следующий тур?»

«Даже не добавишь своё коронное “если он поедет”?»

И следом приходит вопрос, что же случилось с её Эшем.

На это ему ответить пока нечего, а из того, что он может напечатать, выбор и того меньше, так что отделывается простым: «Хочу вот сходить, если он к нам приедет. Или к тебе на крайняк». И тут же стирает последнее предложение за ненадобностью, незачем поднимать это старьё, про встречи эти. Ничего от них нет, кроме лишних, потраченных зазря нервов и неприятного осадка на весь день. Да и не о том сейчас думает, совсем не о том.

Дальнейший их разговор можно описать одной клишированной и задолбившей уже всех «фразочкой». «Топ-10 пранков, вышедших из-под контроля».

Она битый час (на самом деле куда меньше) выясняет, в чём состоит этот прикол и чего Эш хочет от неё на самом деле добиться.

Напоминает, что к розыгрышам и прочей ерунде она относится резко негативно, и даже угрожает в шутку, что их дружбе конец, если он в таком будет замечен.

Он спокоен, когда кто-то касается плеча, поднимает взгляд с мыслями, что брату опять что-то от него надо, и тот злится, что Эшли препираться с ним этим утром не стал, – но это не он.

Мама смотрит на него с обеспокоенностью, хоть и старается это скрыть за своим обычным выражением лица, только вот её фирменная улыбка Моны Лизы такая тонкая, что улыбку в ней с трудом разглядывает даже Эшли, а взгляд задумчивый, для Карины это тот самый аналог обеспокоенной матери.

Она старается как всегда мило, до скрипящего на зубах сахара улыбнуться, но выходит напряжённо, на грани фальши.

Не только Карина, но и Арчи – слишком уж внимательно следит за каждым его движением, каждым словом и даже не старается это скрыть. Облокотившись о кухонный стол, готов выслушать и разгрести всё то дерьмо, в которое Эшли себя закопал. Терпеливо ждёт, пока оно всплывёт всем на радость.

И брат от них не отстаёт, тоже пялится.

Эшли должно быть стыдно, что вместо того, чтобы завтракать как обычно, шумно и бестолково, переговариваясь невежливо, или обсуждать какую-нибудь малозначимую хрень, они смотрят на него как на ракового больного, укоризны только не хватает, типа, «зачем ты, пацан, заработал себе опухоль мозга неоперабельную, совсем обнаглел, что ли, смерд?!».

– Обсуждаем с подругой, на какой концерт пойдём. – Не скажет же, что, кажется, подцепилась шизофрения (Эшли ни при чём, оно само) и зациклило на одном талантливом торчке-левше с гитарой наперевес.

– Ага. Конечно. Разумеется! На концерт. Со своей ша… девушкой в смысле, – Джо замолкает, пересилив себя, а потом, отвернувшись, что-то бубнит себе под нос – настроение у него хорошее сегодня.

– Так настроение испортила, что ты как кокаина обожрался? – Брат даже вилку на стол кидает раздражённо и тут же хмурится пуще прежнего, а Эшли ему только одно говорит рефлекторно – что кокаин вдыхают, но вовремя себя останавливает, вспомнив, что остатки часто втирают в десна, но брата поправил.

Нехороший человек, лживый, умалчивает факты, чтобы побеждать в споре с пятнадцатилеткой.

Они все наседают скопом, совсем о его тонкой душевной организации не думают, из мухи слона раздувают.

Ну и зачем? Хорошо же завтракали, тихо, без драм.

– Да ничего, собственно, не случилось. Так, достаточно понравился один человек, чтобы пригласить лучшую подругу вместе сходить. Тем более что она его давняя фанатка. На этом всё. Доедай, малыш Джо, в школу опоздаешь. – Эшли встаёт со своего места, чтобы поставить недоеденный завтрак в холодильник и позорно сбежать от их тупых расспросов. Этого его перформанса хватит, чтобы они поверили, что ничего страшного не случилось и психоза, способного разрушить далёкую от идеала, но всё же неплохую и распланированную на столетия вперёд жизнь.

– О, Эш! Ты наконец-то просёк, что во всей этой музыке главное – в этом всё ещё ощущается то болезненное, от чего хочется отвести взгляд. – Она не оценит жалости.

И тут же – лисья улыбка, а в карих глазах – беспокойство об Эшли. Она старается это скрыть, чтобы они видели лишь ни к чему не обязывающее любопытство.

Насколько же херово он выглядит, что мама так любопытствует? Даже когда они все сидели на антибиотиках и температура держалась на отметке тридцать девять и шесть, страх, сочувствие, жалость – их было куда сложнее заметить, чем сейчас.

Врёт, конечно, о том, что она такая безразличная и очень херовая из неё мать – абсолютное хладнокровие и чёрный юмор всегда не к месту – оставаться собой, хоть они старались все показать, что всё в порядке с ними, всего лишь простуда, и чай ей делали, а не наоборот, несмотря на все отговорки, они только ещё лучше её делают, настоящей, что ли, а не ту, улыбающуюся винирами, из рекламы майонеза.

Конечно, там ещё и крики, разбитый стеклянный столик и пьяные истерики: «Господи, что я делаю со своей жизнью?!»

Воспоминания эти Эшли подбадривают, и одновременно с тем они неприятно горчат на языке, ведь если всё так со стороны ужасно выглядит, значит, не получится у него соскочить с этого поезда психрасстройств на ходу, но он бы не был собой, если сейчас бы расплакался крокодиловыми слезами, умоляя отвезти к психиатру и возить ему хотя бы раз в неделю передачки в дурдом.