Э. Филлипс-Оппенгейм - Преступление Гаррарда

Они молча спустились по лестнице. Девушка споткнулась в темноте и невольно схватилась за его руку. Ее бледное лицо с яркими губами приблизилось к нему.

— Мне придется привыкнуть к запаху кожи, но должна сознаться, он отвратителен. Вы не находите?

— Я тоже терпеть не могу его, но приходится мириться. Может, пройдем до моста пешком? Там будет такси.

— Хорошо.

Они шли по безлюдным улицам мимо темных зданий, торговых домов. В такси с легким вздохом девушка опустилась на подушки.

— Вы устали?

— Конечно. Мне пришлось много ходить днем.

Он заметил тени под глазами и складку усталости у рта.

— Вы ужинали?

— Нет. В шесть я была уже у вас.

— Что же ели за обедом?

— Чашку кофе и печенье. Это было отвратительно.

— Ужасно! Я тоже еще не ужинал. Поеду с вами в «Савой», и мы поужинаем вместе.

— Чудесно! Теперь только почувствовала, что умираю от голода. Сама не решилась бы там поужинать. Вы прекрасный друг, мистер Гаррард.

В ее благодарном взгляде на этот раз было что-то кокетливое.

— Дорогая мисс, надеюсь, вы всегда будете считать меня своим другом.

В гриль-баре отеля «Савой», где Гарвей был редким, но желанным гостем, они сели за угловой столик. Девушка медленно потягивала коктейль.

— Не можете себе представить, как тоскую я но такой обстановке. Люблю веселье, красивые платья, люблю ужинать там, где играет музыка и танцуют.

— Ничего. Не сомневаюсь, что дед был очень богатым человеком и его состояние рано или поздно отыщется. Я твердо убежден в этом и готов предоставить вам любую сумму с условием, что вернете, когда получите наследство.

— А если деньги не найдутся? Я окажусь у вас в долгу, которого никогда не сумею оплатить.

— Это риск, но беру последствия на себя.

В ее глазах снова появилось загадочное полунасмешливое выражение.

— Я подумаю об этом. Рано или поздно, несомненно, приму предложение, но вы не должны считать меня неблагодарной.

Колебания имеют свои причины. В Париже всегда говорили, что в моем характере есть одна американская черта: очень независима. Никто в мире так сильно не хочет быть богатой, как я, но я хочу, чтобы эти деньги были моими. Может быть, я изменю этому принципу, но пока рассчитываю только на то, что вы или кто-нибудь другой помогут найти состояние деда.

Простой ужин, заказанный Гарвеем, был подан, и некоторое время оба молча утоляли голод. Она обрадовалась, как ребенок, увидев блюдо со спаржей, и ее восторг достиг своего апогея, когда кельнер принес бутылку шампанского.

— Не думайте, что я всегда такая ужасная обжора. Но за всю последнюю неделю ни разу не ела досыта, я была очень подавлена. И потом очутилась в Лондоне одна — это не особенно приятно.

Он прислушивался к словам и наблюдал за ней, неожиданно заметив, что она очень красива. Бледность лица не была болезненной. Она только резче оттеняла ее брови, темные, пламенные глаза и натурально красный цвет ее полных мягких губ. Женщины играли в его жизни такую ничтожную роль, что этот ужин вдвоем был для него чем-то новым. Он чувствовал, как приятно отмечать все, что нравится в ней, удовлетворяет его избалованный вкус: холеные руки, просто причесанные темные волосы, отсутствие драгоценностей, скромная элегантность черного платья, которое, как сообразил он, несмотря на свою неопытность, стоило, вероятно, очень дешево. Ему было хорошо и не хотелось думать о том, что скоро придется расстаться с ней и поехать домой. Он заказал кофе и выпил зеленый Greme de menthe, который она выбрала вместо ликера.

— Расскажите о вашей жизни в Париже.

Она взяла предложенную им папиросу.

— Моя жизнь была очень буднична и печальна. Когда-то мать была известной актрисой. Отец приехал против воли дедушки в Париж учиться живописи, по не добился успеха, и мы бедствовали. Потом он попробовал заняться торговлей, но из этого тоже ничего не получилось. Пять лет назад умер. Мать слишком состарилась для своих ролей и часто оставалась без ангажемента.

— А вы? У вас никогда не появлялось желания поступить на сцену?

— Мне предлагали работу в театре, но мать была против.

— Почему?

Она ответила не сразу, потом стряхнула пепел с папиросы.

— Она твердила, что подмостки опасны для девушки, и знала, что я люблю роскошь. Кроме того, предлагали выступать в ее ролях. Мысль об этом возмущала ее.

Он кивнул.

— После смерти отца дед поддерживал нас небольшими суммами. Я изучала стенографию и машинопись. Потом умерла мать. Я написала деду и получила очень ласковый ответ. Он успокаивал меня, обещая позаботиться. Потом пришло его письмо из Лондона. Я не спала по ночам, мечтая о будущем. Затем получила телеграмму из Америки. Это история моей жизни, мистер Гаррард.

— Никаких романов?

— Француз никогда бы не задал такого вопроса,— сказала она, смеясь,— Вы хотите, чтобы я исповедалась?

— Я слушаю.

— Признание унизительно, но не компрометирует. Большинству мужчин я совершенно не нравлюсь. Не знаю почему. Не объясните ли вы этого, мистер Гаррард?

Он ответил не сразу. Чтобы выиграть время, обратился к кельнеру и заказал брэнди. Когда снова обернулся, голос звучал спокойно.

— Затрудняюсь. Я не знаток женщин, но если хотите слышать мое мнение…

— Пожалуйста, продолжайте.

— По-моему, у мужчин, которые не находят вас привлекательной, очень мало вкуса.

— Это комплимент, хоть и не французский. Надеюсь, вы искренне придерживаетесь такого мнения.

— Вы, вероятно, смеетесь надо мной. Вспомните, я уже достаточно стар,— впрочем, сколько вам лет?

— В Париже, где молодость очень в моде, считалась уже перестарком. Мне 22 года.

— Вы не выглядите старше своего возраста, не помолвлены и не…

— Не собираетесь ли сделаться моим опекуном?

— С наслаждением согласился бы взять на себя эту обязанность.

Она смолкла, и он почувствовал на мгновение, что зашел, пожалуй, слишком далеко. Отлично понимал, что она под маской равнодушия зорко наблюдает за ним. Но его вид действовал на нее успокаивающе. В поведении Гарвея сказывались хорошее воспитание и порядочность.

— Я сказала, сколько мне лет, а вам сколько? — непринужденно спросила она.

— 38. Я достаточно стар для того…

— Для… для чего?

— Для того, чтобы искренне восхищаться вами.

— Очень рада, что провела вечер вместе с вами. Когда пришла в Бермондси, почувствовала себя очень несчастной, и мне приходили в голову мрачные мысли. Теперь они исчезли — и я счастлива.

— Мрачные мысли?

— Да. В газетах пишут много о таких вещах. Я спрашивала себя, действительно ли умер дед в вашей приемной от разрыва сердца? Может быть, деньги были при нем, и его убили и ограбили. Вот что мне пришло в голову, когда огни были потушены и я осталась одна в приемной. Вы будете смеяться, но было так страшно.