Мэри Брэддон - Победа Элинор

Монктон вздохнул.

В том, что сказала его питомица, конечно, не заключалось ничего необыкновенного, но весьма достаточно для него. Элинор и Ланцелот прежде были в дружеских отношениях: они беседовали о метафизике, о литературе, о поэзии и живописи. Молодой художник проводил летнее утро, куря и предаваясь приятному бездействию в обществе мисс Вэн. Без сомнения, в этом заключалось весьма мало значительного, но ровно столько, сколько обыкновенно содержит в себе история любви новейших времен. Век рыцарства не существует более с его турнирами, трубадурами и странствующими рыцарями. Если молодой человек нашего времени истратить деньги на отдельную ложу в Ковент-Гардене или лишнюю гинею на букет; если он достанет билеты на модную выставку цветов и доволен, когда может провести большую часть утра среди роскошного беспорядка гостиной, следя за белыми пальчиками своей возлюбленной в их разнообразных занятиях — его можно вполне предположить на столько же искренне влюбленным, как если бы он водрузил на своем шлеме ее зонтик, украшенный кружевом, и поскакал во весь опор с целью дать разбить себе голову в честь ее.

Монктон закрыл лицо руками, обдумывая услышанное. Да, сумасбродная болтовня его питомицы открыла ему все тайны сердца его жены. Он видел хорошенькую комнату, освещенную солнцем, молодого человека возле окна и его красивую голову, окруженную зеленью и розами. Он видел Элинор у фортепьяно, показывавшую вид, что она слушает свою ученицу, а между тем бросавшую украдкою взгляды на своего обожателя. Из этих материалов он составил прехорошенькую картину для собственного мучения.

— Итак, вы полагаете, что Элинор любила Ланцелота? — спросил он, немного спустя.

— Полагаю ли я это? — вскричала мисс Мэсон. — Еще бы! Без всякого сомнения. Иначе зачем бы ей так отговаривать меня выйти за него. Я люблю ее, она очень добра ко мне, — прибавила Лора, поспешно, почти стыдясь, что так строго судит свою приятельницу, которая с таким терпением еще недавно ухаживала за нею в ее болезни. — Я очень люблю ее, но будь она равнодушна к Ланцелоту, зачем бы ей так противиться моему браку?

Джильберт Монктон громко застонал. Да, оно должно быть так. Элинор любила Ланцелота и ее внезапное негодование, ее волнение и пылкость происходили от ревности. Она не была нежной дочерью, питавшею в душе мечту мести против врага своего покойного отца, она была только ревнивая, злопамятная женщина, искавшая мести за неверность к себе самой.

— Лора, — сказал Монктон, — позовите вашу горничную и прикажите ей немедленно уложить ваши вещи.

— Для чего же?

— Я увезу вас за границу теперь же, не откладывая далее.

— Ах Боже мой! А Элинор?

— Элинор останется здесь. Я поеду с вами в Ниццу, и там мы постараемся излечить себя от нашего безумства, если только возможно. Не берите с собою лишних вещей, возьмите только самое необходимое из белья и платьев, велите все это уложить в два чемодана. Все должно быть готово через час. Мы отправимся из Уиндзора четырехчасовым поездом.

— А мое приданое… что я с ним буду делать?

— Уложите его, сожгите его, если вам этого хочется, — сказал нетерпеливо Монктон, оставив Лору прийти в себя, от своего сильного удивления.

Он встретил ее горничную в коридоре.

— Чемодан мисс Мэсон должен быть готов через час, — сказал он. — Я увожу ее отсюда для перемены воздуха.

Монктон сошел вниз, в свой кабинет, заперся в нем и написал очень длинное письмо, которое стоило ему, по-видимому, большого труда.

Когда он его закончил, сложил и подписал адрес, он взглянул на часы. Было четверть третьего. Он опять пошел наверх, в уборную Лоры, и застал молодую девушку совершенно растерянную среди страшного беспорядка, она изо всех сил мешала своей горничной укладывать, под предлогом, что ей помогает,

— Наденьте вашу шляпку и шаль, Лора, и сойдите вниз, — сказал Монктон решительным тоном, — а то Джэн никогда не удастся уложить вашего чемодана, пока вы ее тормошите таким образом. Сойдите вниз, в гостиную, и подождите там, пока все будет уложено.

— Разве мне нельзя проститься с Элинор?

— Где она? В своей комнате еще?

— Да, сэр, — ответила горничная, подняв глаза от чемодана, перед которым стояла на коленях, — я сейчас только смотрела в щелку двери и видела, что мистрис Монктон спит крепким сном. Она так утомилась за это время, ухаживая за мисс Мэсон.

— Хорошо. Ее не надо беспокоить.

— Но если я еду в Ниццу, — возразила Лора, — не могу же я уехать не простясь с Элинор. Вы знаете, как добра она была ко мне.

— Я переменил свое намерение, — сказал Монктон, — я передумал и решил не везти вас в Ниццу. Торкэй принесет вам такую же пользу.

Мисс Мэсон сделала гримасу.

— Я надеялась увидеть новые места, — сказала она, — Торкай для меня не новость: я была там ребенком. Я могла бы забыть Ланцелота при совершенной перемене обстановки, когда бы меня окружали люди, дурно говорящие по-французски, и которые носят деревянные башмаки — словом, когда все решительно было бы иначе, чем здесь, но в Торкэе я никогда не забуду Ланцелота.

Джильберт Монктон не обратил никакого внимания на жалобы своей воспитанницы.

— Ваши услуги нужны будут мисс Мэсон, Джэн, — сказал он горничной, — как скоро вы управитесь с укладкою ее вещей, приготовьтесь и сами для дороги.

Он опять сошел вниз, отдал приказание насчет кареты и стал ходить взад и вперед по гостиной в ожидании своей питомицы.

Через полчаса и Лора и ее горничная были готовы. Чемоданы положили в фаэтон — тот же, который привез Элинор в Гэзльуд два года тому назад — и Монткон уехал из Толльдэльского Приората, не простясь со своею женой.

Было уже поздно, когда проснулась Элинор. Ее разбудил обеденный звонок, звучавший в куполе над ее головою.

Во время болезни Лоры, она почти пе отходила от нее, в эту неделю она изнурилась до крайней степени и спала очень крепко, несмотря на сильное нетерпение услышать о том, что произошло при чтении духовного завещания. Со дня смерти мистера де-Креспиньи она редко видела своего мужа, и хотя холодность и сдержанность в его обращении с нею очень огорчали ее, она не воображала, чтобы в настоящее время он был более прежнего отчужден от нее или чтобы сердце его исполнено было подозрений. Она отворила дверь своей комнаты, вышла в коридор и стала прислушиваться: но всюду царствовала тишина. Только по временам с нижнего этажа до нее доходил отдаленный стук серебра и посуды в столовой, где старый буфетчик ходил взад и вперед, делая приготовления к обеденному столу.

«Монктону следовало бы прийти ко мне с известием насчет духовного завещания, — подумала Элинор, — он должен бы знать, с каким нетерпением я его жду!»