Дарья Плещеева - Береговая стража

— Куда вы? — спросил он.

— Не знаю. Переночую у вас. Дмитрий Иванович, вы человек светский — может, кому нужна в дом учительница танцев?

— Ясно. Вы полагаете, что этак заработаете больше, чем в театре, и за пять лет скопите приданое.

— Скоплю быстрее.

— Не та должность.

— Мне нужны знакомства. Если будет другой способ получить деньги — пропади они пропадом, эти танцы.

— Ого… С вами лучше не ссориться.

— Если вы можете мне помочь — то помогите, а если нет — заплатите, сколько вы мне должны, и расстанемся.

Оставаться в доме, где живет Санька, она не желала. Переночевать — и уйти, даже не попытавшись с ним увидеться.

Шапошников прошелся по комнате.

— Я вас не отпущу, — сказал он. — Вы понаделаете глупостей. И денег не заработаете, и жизнь себе испортите. Но я предлагаю вам должность, которая принесет деньги. Служить вы будете мне и еще одному господину. Коли все пойдет, как надобно, вы сколотите себе приданое быстрее, чем за пять лет.

— Что за должность?

— Сильф. Или, точнее, сильфида.

Федька вспомнила письма, найденные в рабочей комнате.

— Я не умею летать, разве что на «глуаре».

— И не придется. А что вы умеете кроме кабриолей и антраша?

— Ничего. Но я научусь.

— Писать?

Федька посмотрела на Шапошникова с негодованием:

да, береговая стража грамотностью не блещет, но тот же бездельник Петрушка в состоянии записочку изготовить, Малаша с Анисьей записывают в тетрадки хозяйственные сведения: как испечь царские блины или отбелить простыни. Несколько мгновений спустя она сообразила: речь о письмах сильфов, пролетавших над Парижем и присевших на колокольне.

— Я трагедию, как господин Княжнин, не напишу, но могу изложить связно… мысли или приключения… только чтобы запятые потом кто-нибудь расставил.

— А мужской костюм носить доводилось?

— Доводилось. Я еще в школе часто за кавалера танцевала. И в театре случалось, как раз сегодня была кавалером в свите Париса.

— Вот и славно, — сказал Шапошников. — Вы не спросили о деньгах. Поскольку вы ради этой службы, возможно, оставите театр и танцевальную карьеру — скорее всего, на время, но коли пожелаете, то навсегда, — то платить вам менее, чем вы получаете в береговой страже, я не могу. Вы будете получать сперва сорок рублей в месяц, потом — прибавки, коли будете усердны. Жить — у меня, в палевой комнате. Дом настолько велик и бестолков, что вы можете месяцами не встречаться с господином Румянцевым — разве что сами пойдете его искать.

— Я хочу задаток.

— Извольте. Двадцати рублей довольно?

— Да.

— В Великий пост театр закрыт, и вы сможете служить нам без помех. Еще — вам доводилось ездить верхом?

— Нет.

— Лошадей боитесь?

— А чего их бояться?

— Отлично. Теперь — последнее. Вот тут у меня в поставце ром. Выпейте чарку. И ступайте спать. Он уложит вас с непривычки наповал. Утром же — извольте в рабочую комнату. В этом для вас ничего не изменилось.

Ну, разумеется, подумала Федька, хоть все гори синим пламенем, а для него важнее всего на свете — картина! Но насчет рома он, похоже, прав. Это средство должно помочь. Пусть Шапошников видит в ней говорящую фигуру с полной головой вздора, пригодную только для возлежания на топчане в голом виде, — начхать! Лишь бы только дал способ заработать приданое.

— Где ваш ром? — спросила Федька.

Напиток был ароматен, и она чуть было не выхлестала большую чарку залпом.

— Стойте, стойте, — удержал Федькину руку живописец. — Возьмите с собой, а то до постели не дойдете. Эта отрава бьет по ногам. Придется вам ночевать в коридоре на полу, как таракану. И знайте — вы приняли верное решение. Приданое у вас будет.

— Благодарю, — ответила она.

Шапошников улыбнулся. Федька увидела ту многообещающую прореху меж передними зубами. Странно, подумала она, вот амурной пылкости-то и не было — погладил, как кошку или моську. То есть совершенно никакой пылкости. Как же он собирался проказничать в постели?

Однако верить ему можно — так решила она, спеша с чаркой рома обратно через весь дом в палевую комнатку. На душе полегчало.

Касательно рома живописец был прав — средство оказалось действенное, оно раскрыло в Федькиной голове все потайные дверцы и выпустило самых неожиданных чудовищ. Никогда наяву Федька не испытывала такой телесной жажды, как в хмельном сне. Там она позволила любить себя сперва надзирателю Веберу, потом Петрушке-лентяю, прямо на сцене, в опустившемся для такого случая вниз «глуаре», среди деревянных огненных языков и тряпичных лавровых ветвей. И сама требовала от них бурной страсти. Во сне она была уверена, что имеет на эту страсть полное право.

Проснулась Федька в ужасе — а ну как рядом лежит кто-то из развратного сна? С трудом осознав, что бред кончился и началась явь, Федька ощутила, едва ли не впервые в жизни, головную боль.

Постучал и заглянул Григорий Фомич, осведомился, будет ли сударыня завтракать, через пять минут принес таз и кувшин с горячей водой, свежее полотенце.

— А что положено пить наутро после рома? — уныло спросила Федька.

— Само пройдет.

Приведя себя в божеский вид и поев, она поплелась в рабочую комнату.

— Доброе утро, сударыня, — сказал Шапошников. Был он невозмутим — как будто не случилось ночного разговора. Федька косо посмотрела на него и полезла на топчан.

Целый час оба молчали. Они уже друг к дружке привыкли, приспособились, Федька знала, когда быстро принимать нужную позу, когда расслабляться. И единственным прозвучавшим словом было:

— Довольно.

Федька сошла с постамента, накинула шлафрок и направилась к двери.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал ей вслед Шапошников.

В театре Федька была мрачнее осенней ночи и предавалась мечтам арифметическим. Ей принадлежала половина домишки на Васильевском, и она соображала, как бы выкупить вторую половину и заложить основы приданого. Слова Шапошникова про дом и корову крепко запали ей в душу.

Размышлять о будущем благосостоянии ей в конце концов понравилось. Мысленно она пристроила к домишке хороший флигель, выгодно продала свое имущество, купила дом поближе к театру, в нижнем этаже завела галантерейную лавку, а то за каждым мотком ниток в Гостиный двор бегай. Лавка стала приносить хорошие деньги, Федька наняла швей и вышивальщиц, стала сдавать товар знакомой француженке с Невского — пусть продает под видом парижского. И за два дня до того Федька додумалась, что уже наняла горничную с кухаркой, нашила дюжину платьев, вдела в уши бриллиантовые серьги — с солитерами не меньше вишни, и купила модную мебель. Все это должно было служить приманкой для Саньки Румянцева. Одно дело — рябая рожа без бриллиантов, другое — с бриллиантами. Вон купчиха Огурцова — тоже не Венера! А Сенька повенчаться на ней мечтал!