Berit Am - Мастер-Девил

Идея была гениальной, только вот воплощение подкачало. Компьютер загрузился, с готовностью вошел в „Гугль“, но, не успев показать мне нужные ссылки, вывалился в синий экран. „Вот черт“, — выругался я и перезагрузил компьютер. Опять то же самое — загрузка, начало работы, синий экран. После третьей перезагрузки я почесал затылок, признаваясь самому себе, что что-то не так. Ну ладно, будем разбирать системник. На первый взгляд, в нем все было в порядке, но я, тем не менее, начал проверять подключение всех комплектующих. Где-то в разгар моих мучений хлопнула входная дверь — Эрика вернулась домой. Я слегка расслабился, поскольку ее отсутствие действовало на нервы, мне было известно о том, что она обладает удивительной способностью влипать в неприятности. А вдруг она после прогулки тоже успокоилась, перестала злиться и сейчас зайдет сюда? И мы сможем спокойно поговорить?

Я с замиранием сердца прислушивался к звукам из-за двери. Тишина — она раздевается? Потом стук двери в ванную и шум включенной воды.

Поковырявшись еще немного, я закрыл системник крышкой. Запасной материнки или видюхи у меня не было, а больше я ничего не мог придумать. Придется читать „Сагу“ в полном объеме. Проходя мимо ванной, я с большим трудом подавил желание зайти. Стоило только представить, как обнаженная Эрика стоит под струями воды, запрокинув голову назад и закинув за нее руки, так, что ее грудь с напрягшимися сосками выдается вперед, как я уже был в полной боевой готовности, и ноги сами повернули в направлении ванной. Я силой заставил себя уйти в спальню и плотно закрыл дверь, преграждая самому себе путь наружу.

„Идиот“, — ласково сообщил внутренний голос. — „Иди туда“.

„Меня туда не звали“, — огрызнулся я.

„А раньше тебя это смущало?“ — с издевкой поинтересовался голос.

„Она не хочет меня видеть в нормальном виде, вряд ли ей понравится, если я вломлюсь к ней под душ“, — с тоской ответил я.

„Ну как знаешь… Я бы на твоем месте проверил“, — предложил внутренний голос.

Чтобы не поддаться соблазну, я взялся за книжку. Уже первый абзац вогнал меня в глубокое уныние. Может быть, если бы у меня была нормальная семья, которая периодически собирается вместе по случаю изменения количества родственников, я бы по-другому воспринял описание семейного торжества Форсайтов. А так, прочитав, что „Приехала даже тетя Энн, которая редко оставляла теперь уголок зеленой гостиной своего брата Тимоти, где она проводила целые дни за книгой и вязаньем, под сенью крашеного ковыля в голубой вазе, окруженная портретами трех поколений Форсайтов…“, я смог только прокомментировать: „лучше бы ты, тетя, осталась дома и не действовала окружающим на нервы“.

Я до ночи продирался сквозь бесконечных Форсайтов. Вконец запутавшись во всех этих Джолионах — молодых и старых, Роджерах, Николасах и прочих Джорджах, я даже попытался набросать на бумаге схему, кто кому и кем приходится, но потерпел неудачу и в этом. Преподаватель утверждал, что данное произведение — отличная иллюстрация жизни буржуазии в эпоху королевы Виктории. Я упорно не понимал, как это может быть полезно мне, живущему в начале двадцать первого века, но свое дело эта книжка сделала — она заняла все мое внимание без остатка, так что мысли о Эрике вернулись только ночью, во время попыток заснуть. Я сильно надеялся, что утром Эрика будет в настроении поговорить.

Ни хрена. Эрика утром продолжила хамить мне, усиленно провоцируя на грубости. Я не понимал, чего она добивалась этим, и счел за лучшее не реагировать, просто уставившись в стену и не глядя на нее. Эрика, похоже, только еще больше злилась от этого, потому что на ланче закатила истерику, хлопнула дверью и заперлась у себя.

„Ну и чего ты добился?“ — поинтересовался внутренний голос.

„Не знаю“, — растерянно ответил я. — „Я не понимаю, с чего она так взбесилась, и при чем тут Кристина? Я уже вечность не трахался с ней и, тем более, никогда не называл ее своей подружкой“.

Я тихо подошел к двери Эрики и прислушался. Если бы она плакала, я бы наплевал на все обещания, данные самому себе, и вошел к ней, но из-за двери не доносилось ни звука. Запутавшийся в собственных желаниях и мыслях, я ушел к себе и опять закурил, сидя на подоконнике и бездумно глядя на падающий снег. Отчаяние постепенно охватывало меня.

Хлопнула входная дверь. Я сорвался с места и вылетел в прихожую.

Никого. И Эрики тоже нет. Ей никто не звонил — я бы услышал ее голос в мертвой тишине квартиры, никто не звал прогуляться, значит, она просто не могла больше находиться со мной в одной квартире. Б***ь! Я ударил кулаком по дверному косяку и вернулся на излюбленное место — на подоконник.

Я ничего не смогу сделать, чтобы исправить то, что натворил. Я собственными руками заставил Эрику ненавидеть себя. Я добился того, что она не может находиться рядом со мной и уходит, даже не предупредив.

„Кажется, ты хотел, чтобы она могла противостоять тебе?“ — грустно спросил внутренний голос. — „Так именно это она и делает. Чего тебе еще надо?“

Я сам не знал, чего мне надо. Мне надо, чтобы в ее глазах при взгляде на меня загоралась не ненависть, а… ну, пусть даже не любовь, хотя бы просто нежность. Хотел, чтобы Эрика лежала рядом со мной, положив голову на плечо. Хотел, чтобы она, улыбаясь, прижималась ко мне своим телом и сладко целовала… Б***ь, я сам лишил себя всего этого… Еще неделю назад мне казалось, что все это легко достижимо, надо было лишь немного подождать… И вот я дождался.

За окном шел снег, устилая толстым белым покрывалом темную замерзшую землю… и мое сердце леденело вместе с ней.

Я отчетливо понимал, что могу сделать только одно — отпустить ее. Я буду присматривать за ней, конечно, но так, чтобы она не заметила этого, и попрошу Кэтрин о помощи. Ей надо будет найти хорошую комнату, может быть, приплатить за это, но деньги не имели для меня значения. Для меня сейчас уже ничего не имело значения.

Стемнело, в квартире царила кромешная тьма, но я не зажигал свет. В моей душе царила такая же темнота, и ни малейшего света в конце тоннеля. Я перестал жить, не успев начать.

Послышался скрежет ключа в замочной скважине. Эрика. Осталось пережить еще несколько минут, и можно будет с головой погрузиться в черную глухую тоску о несбывшемся.

Я вышел, прислонился к косяку и включил свет.

Эрика стояла передо мной, моргая от вспышки, грустная, бледная и бесконечно красивая.

— Эрика… — начал я. Откладывать нет смысла, хвост нельзя рубить по частям. — Я так виноват перед тобой, моя оценка ситуации была неверной. Невозможно исправить то, что уже сделано, но я могу отпустить тебя.

Эрика не сводила с меня глаз. В ее взгляде мелькали эмоции, которые я не мог распознать — наверное, удивление, страх? Она боится оставаться одна? Конечно, она должна бояться перехода к другому покровителю.