Барбара Эвинг - Розетта

Матросы с самым решительным видом несли тело к кораблям. Угораздило же их застрять в этой дыре! Хоть и победили. «Вы только взгляните на этих шлюх в мешках», — сказал кто-то, когда они проходили мимо женщин в чадрах.

Много месяцев спустя разверзлись безрадостные чужие хляби небесные. Такое бывало в Александрии. Дождь шел, не переставая, с самого утра. Как только с далекого серого неба упали первые большие капли дождя, узкие улочки превратились в стремительные грязевые потоки. Но солдаты, одетые в красные мундиры, тянущие шесть или семь повозок, прокладывающие путь сквозь грязь и битый камень, который лежал повсюду, не роптали (по крайней мере, не больше, чем обычно), даже в дождь. Они всем сердцем ненавидели Египет; они никогда прежде не испытывали ничего подобного ни к одному месту в мире. Они застряли в Египте на много месяцев после славной битвы при Абукире. Теперь, однако, они покидали это забытое Богом место. Наконец они отправляются домой! На закате был отдан приказ собрать трофеи. Матросы надеялись найти что-нибудь для себя после всех этих месяцев, проведенных в чужой стране. Золото, о котором они слышали, и любопытные каменные статуи.

Странные угрюмые дома, казалось, со злобой нависали над ними с обеих сторон улицы. От их мрачного вида и без того хмурое небо казалось еще безрадостнее. Солдаты решительно шли вперед. Слышались лишь окрики капрала, шум дождя, топот сапог и поскрипывание телег, пробивающихся через грязь. Тут хриплый голос где-то за пеленой дождя начал выкрикивать молитву. «Аллах акбар… Аллах акбар…» Этот крик стал таким знакомым. Солдаты продолжали идти, несмотря ни на что, пригнув головы, стараясь не обращать внимания на этот странный, тревожный звук.

Все окна были закрыты чем-то, напоминающим металлические ленты. Невозможно было определить, дома жители или нет. Солдатам было не по себе, они постоянно озирались. А голос не умолкал. «Аллах акбар… Аллах акбар…» Но наконец недалеко от гавани они заметили огромный склад, к которому их послали. Снаружи уже были зажжены лампы, а внутри слышались возбужденные голоса.

— Cette antiquité, с est à moi! [7] Эта древность — моя ( фр .). — кричал французский генерал уже в десятый раз. Он пытался схватить большой предмет, обернутый циновкой. — C’est à moi, absolutement. Je lavais trouvée, moi! [8] Она моя, это точно. Я нашел ее, сам! ( фр. ).

— Извините, сэр, но у нас приказ. Этот предмет, как и прочие в списке, но этот в частности, передается британской стороне согласно условиям капитуляции.

— Cochon [9] Свинья ( фр. ). , — выплюнул французский генерал. — Cochon!

Британский капитан и сопровождающий его британский чиновник были глубоко оскорблены. Они непременно доложат об этом. Не подобает офицеру и джентльмену вести себя подобным образом. Договор о репарациях был подписан, все было условлено.

— Воры! Ecoutez-moi! [10] Послушайте! ( фр .). Воры! — кричал генерал. Внезапно он и некоторые его офицеры, несмотря на предостерегающие восклицания французских ученых, стоящих рядом, начали рвать циновку, в которую было бережно завернуто их сокровище. И пока англичане застыли в недоумении, французы успели порвать циновку и принялись раздирать яркую египетскую ткань, которая обнаружилась под ней. Обуреваемые яростью, французы изо всех сил толкнули плиту и опрокинули ее на каменный пол. Послышался глухой удар, и во все стороны брызнули каменные осколки.

— Вы только посмотрите! — сердито воскликнул английский офицер. — Это неслыханно! Вы повредили этот ценный памятник древности сильнее, чем его повредило время.

— Bon! [11] Хорошо! ( фр. ). — сказал французский генерал. — Он попадет в руки самой невежественной расы в мире — nation boutiquiers, нации лавочников! Какой им прок от него? Вы жили здесь, как мы? Изучали эти памятники годами, как мы? Non! [12] Нет! ( фр. ). Пускай лучше они сломаются. Потому что их заберут дикари!

Рука британского капитана дрожала на рукояти шпаги все время, пока он был вынужден выслушивать эти оскорбления.

Огромный камень безмолвно лежал на земле, храня свои секреты. На нем действительно были повреждения, но в основном они были получены задолго до настоящих событий. Несколько кусочков откололось по бокам, и сверху был отломан внушительный кусок.

В этот момент подошли заляпанные грязью английские солдаты. Человек двадцать из них вошли внутрь и, повинуясь четким приказам капитана, начали выносить камень, чтобы погрузить на одну из телег. Теперь можно было заметить, что камень покрыт странными значками, на некоторых надписях виднелись небольшие пятна чернил, словно кто-то пытался снять с них копию. Казалось, что французский генерал вот-вот расплачется. Прочие французы хмуро молчали. Остальные английские солдаты занялись погрузкой оставшихся раритетов. Внезапно на пол упал ящик с мумией и разлетелся на куски. Саван — они успели заметить, что это был именно саван, — превратился в пыль на их глазах, а часть черепа откатилась в угол склада, слегка стукнулась о стену и замерла. На какое-то мгновение в воздухе повисла тишина. Все они были военными и видели сотни мертвецов. Но здесь перед ними предстало реальное подтверждение слов прах к праху .

Наконец английские матросы вернулись к погрузке. Вид у них стал еще более мрачным. Они наполнили телеги тем, на что указал капитан. Французский генерал вместе со своими офицерами снова начал жаловаться. Один из французских ученых неохотно описал древности, другой, высокий мужчина со скорбным выражением на лице, без особого желания, но аккуратно завернул для защиты от дождя самый большой камень в египетскую ткань. «Vous faites l’idiot, Pierre!» [13] Вы сваляли дурака, Пьер! ( фр. ). — насмешливо заметил один из французов. Высокий мужчина согласно кивнул головой. Камень противостоял воздействию стихий две тысячи лет, так какая ему польза от куска египетской ткани теперь?

Крики и проклятия французов сопровождали процессию из телег и солдат, пока она не скрылась в темноте, хлюпая по грязи. Самые яростные проклятия раздавались из-за потери французами величайшего сокровища — разбитого камня, который мог открыть миру великий секрет.

Это был довольно скромный обед.

Герцог Хоуксфилд, советник Его Величества Короля Георга III, гостил у своих родственников на Беркли-сквер. Он хотел первым услышать от своего племянника о разгроме французов в Египте.

Герцог и герцогиня Торренс, давнишние члены лучшего лондонского общества, редко появлялись в своем великолепном доме на Беркли-сквер, с тех пор как герцогиня, одно время могущественная и очень влиятельная лондонская светская львица, стала, как говорили за некоторыми обеденными столами, сама не своя . Или, как выражались в уединении своей спальни те, кто в свое время посещал ее, совершенно спятила.