Мирей Кальмель - Леди-пират

Что до супругов Рид, владельцев второго нефритового «глаза», карты, а может быть, — как знать! — уже и самого сокровища, то посещение их станет первым пунктом в маршруте намеченной экспедиции.

Любовь и нежность мужа притупили ненависть, которую она испытывала по отношению к дяде, Эмма тоже не вызывала у нее сегодня каких-то страшных опасений. Эти двое представлялись теперь лишь еще одним препятствием на пути к богатству и счастливой судьбе. А любое препятствие можно преодолеть.

Мери повзрослела. И нажитая с годами мудрость возрождала в ней желание жить и учила наслаждаться жизнью куда сильнее, чем раньше. Они сумеют осуществить свои мечты, и, как бы все ни обернулось, найдут средство это сделать, не подвергая опасности детей.

Она поцеловала в щечку дочь и — в сочные губы — мужа.

— Я уже тоскую по тебе! — признался тот шепотом.

— Не волнуйся, я не стану задерживаться попусту, — заверила Мери, окидывая Никлауса ласковым, безмятежным взглядом. И воскликнула: — Ну все! Поехали, сынок!

Нога была уже в стремени.

Ребенок тем временем объяснял Тоби, что щенкам нельзя ездить верхом и потому он остается с Энн. Как только сын устроился в седле, Мери пришпорила лошадь и рванула с места. Она придерживалась поговорки «Долгие проводы — лишние слезы» и не любила растягивать прощания. Никогда не любила.

Никлаус-младший смотрел назад и махал рукой. Сестра отвечала ему тем же.

— Эй, парень, ну-ка перестань ерзать в седле, — приказала ему мать. — Будешь ерзать, непременно упадешь!

— Ладно, мам.

Они выбрались с территории «Трех подков» на большую дорогу. Мери принялась насвистывать, подхватив песенку, которую писклявым голоском завел сынишка. Для малыша великое путешествие уже началось.

Эмма де Мортфонтен недолго колебалась между противоречивыми чувствами, охватившими ее, когда ей попало в руки письмо Мери к Корнелю. Достаточно было перечитать это письмо после ужина, и из глаз ее на ровные строчки брызнули ревнивые, гневные, обиженные слезы: огромная любовь Мери, ее Мери, к этому фламандцу была для Эммы невыносима.

Разве могла Эмма примириться с тем, что Мери оказалась способна воспылать такой страстью к кому-то другому, чтобы забыться в семейной жизни? С тем, что она с легкостью пожертвовала целым миром, который Эмма положила к ее ногам, удовлетворяясь посредственностью? С тем, что сама Эмма видит в прежней подруге всего-навсего гусыню, которую просто руки чешутся ощипать?

Чем дальше, тем сильнее она ярилась.

— Никогда! — повторяла она, комкая злосчастный листок. — Никогда, слышишь, Мери, я не прощу тебе тех часов, когда я лила слезы по тебе! Никогда! Никогда больше ты не получишь от меня права быть счастливой и довольной! Ты возненавидишь меня, Мери, клянусь тебе, возненавидишь с той же силой, с какой я тебя любила!

Утром, начисто забыв даже о бедняге Уильяме, на которого вдруг обрушились сразу все несчастья мира, Эмма, взяв с собой Джорджа, отплыла во Фландрию.

Небольшой отряд из десятка верных людей с мадам де Мортфонтен во главе ближе к вечеру добрался до Бреды. А Мери с Никлаусом-младшим в это время мирно спали в мягкой постели придорожного трактира, в двадцати лье от своей таверны, довольные тем, что все дела улажены и завтрашний день еще не закончится, а они уже будут дома.

Молчаливые спутники Эммы де Мортфонтен, пользуясь тем, что ночь выдалась безлунная и не видно ни зги, перекрыли подходы к таверне, а ее собственная карета тем временем въехала во двор и остановилась перед конюшней. Тоби залаял, из дома вышел хозяин с фонарем.

Никлаус приблизился к карете, помог путешественнице спуститься с подножки на землю. Дама была одета в черное, вуалетка прикрывала ее лицо до кончика носа.

— Добро пожаловать в «Три подковы»! — приветствовал Ольгерсен новоприбывшую.

Воспользовавшись тем, что вуаль скрывает направление ее взгляда, а фонарь светит ярко, Эмма, без лишней скромности, зато со злобным любопытством, хорошенько рассмотрела весьма и весьма — как не признать! — мужественное и привлекательное лицо Никлауса. Мери всего лишь упомянула о муже в своем письме, но любовь, которую она испытывала к этому человеку, помогла ей создать настолько живой и яркий его портрет, что Эмма узнала бы его из тысячи.

— Не изволите ли последовать за мной?

Эмма, не ответив, последовала.

Джордж заранее позаботился собрать в Бреде всевозможные сведения и таким образом проверить то, что таверна, как Мери рассказывала в своем письме, ныне пустует. Эмма знала, что сможет довести дело до конца, никем не потревоженная. Идя следом за трактирщиком и любуясь ровным движением его широких плеч, Эмма краешком глаза улавливала и перемещения своих людей, занимающих места согласно указаниям Джорджа.

Мадам де Мортфонтен смаковала в уме минуту, когда сможет, подняв вуалетку, насладиться произведенным на Мери впечатлением. Вот когда подруге придется выбирать! Эмма жалости не знает, и если Мери откажется уехать с ней, прихватив нефритовый «глаз», то…

Никлаус проводил новую постоялицу в таверну. Гостья не вызывала у него никаких подозрений, а что молчалива — мало ли, может быть, у этой дамы большое горе, вот и не хочется разговаривать. Толстяк Рейнхарт научил его с почтением относится к клиентам, потому он и сам помалкивал, хотя поболтать очень хотелось. Мери вот уже три дня как уехала, он страшно по ней соскучился и, представься ему такая возможность, охотно посидел бы в хорошей компании, чтобы развеять тоску.

— Садитесь, пожалуйста, где вам будет угодно, — предложил он, обведя рукой слишком уж пустой зал. — Сейчас не сезон, у нас затишье, так что придется вам довольствоваться нашими дежурными блюдами. Гороховый суп с грудинкой, пара перепелок, запеченных в соли, к ним — яблоки в меду, а на десерт — пирог с ревенем.

— Отлично, мне этого достаточно, — сказала Эмма, выбирая стол, предоставляющий ей хороший обзор всего зала.

Таверна показалась ей чистенькой и уютной, на всех столах стояли букеты полевых цветов, от которых веяло нежным благоуханием.

Откуда-то из глубины дома, видимо из кухни, с хохотом выбежала маленькая девочка, подскочила к отцу и обхватила его за ногу. Ольгерсен разговаривал с явным завсегдатаем таверны, сидевшим как раз у той двери, из которой выбежала девочка, и уже хорошо набравшимся. Конечно, Никлаус давно был сыт по горло его пьяными рассуждениями, но не мог не относиться с почтением к ветерану, тем более что этот человек оказался единственным в городе, сохранившим верность «Трем подковам». Но все-таки злоупотребление спиртным мешало ценить его преданность: вчерашний отважный воин превратился нынче в жалкого бродягу, живущего за счет чужого великодушия. Порой он сутками не вылезал из таверны. Никлаус пытался приспособить его к хозяйству, давал мелкие поручения, надеясь хотя бы так возместить потери — сколько уже времени он бесплатно кормил и поил этого иждивенца! — но тщетно. Мери злилась, тоже пробовала заставить пьяницу сделать хоть что-то полезное, но супруги нисколько в этом не преуспели.