Мирей Кальмель - Леди-пират

Эмма не дрогнула.

— Никогда. Существует тысяча способов довести меня до экстаза, Тобиас, и вы знаете многие из них, согласна, но все они не могут меня возбудить…

— До поры до времени!

Эмма улыбнулась, соглашаясь: «Да, до поры до времени!» — прежде чем ответить:

— Перестаньте томить меня, дорогой мой! И расскажите, наконец, об этих ключах, которые, я уверена, лежат в основе всей вашей тайны!

Он хохотнул и, приподнявшись на локте, подпер голову ладонью.

— Вы невероятно, просто невероятно хороши, — сообщил он. — И в той же степени себе на уме, что опасно! Потому как вы правы, конечно. Собственно, всю загадку и составляют эти ключи. Я говорил вам уже, что в пресловутом кладе содержится то, что было похищено испанским конкистадором лейтенантом Эрнаном Кортесом при завоевании империи ацтеков из сокровищницы дяди последнего ацтекского императора Монтесумы. Карта, которой я владею, показывает, что он разместил награбленное в Лубаантуне, заперев его в тайном зале в одном из храмов этого города, принадлежавшего майя.

— Ну, пока что я не услышала ничего нового, дорогой мой, — поморщилась Эмма.

— Открыть дверь в этот зал можно только при помощи тех самых ключей.

— Понятно, два нефритовых «глаза». Ну и что? Опять-таки не вижу тут ничего особенного.

Тобиас улыбнулся:

— Они в этом деле не главные, «глазки». Есть здесь нечто куда более удивительное и значимое. Видите ли, Эмма, ребята Кортеса не создавали этого тайника, он существовал задолго до их появления там и был случайно открыт одним из кортесовых головорезов, участвовавших в разгромах городов народа майя. Этот человек, испанец по происхождению, был свидетелем падения множества таких городов и всякий раз поражался их богатству, а особенно изобилию украшений из нефрита и обсидиана. И так продолжалось до тех пор, пока завоеватели не обнаружили один особенный храм и одну особенную стелу.

Сердце Эммы забилось быстрее, а глаза Тобиаса загорелись — до такой степени его самого возбуждала всего лишь мысль о сокровищах.

— На вершине стелы покоился предмет, какого он прежде никогда в жизни не видел, — изготовленный из цельного куска хрусталя. Череп! — добавил Тобиас, заметив, что жена уже умирает от любопытства. — Да, череп. Сделанный так искусно, что можно было бы принять его за человеческий, тем более что размеры и пропорции этой странной вещицы оказались строго соблюдены ее создателем. Во впадины были вставлены глаза из нефрита. Испанец, подивившись находке, снял череп со стелы — стена перед ним раздвинулась, и открылся вход в тайный зал… Именно стела с черепом и представляли собой секретный механизм, поразивший испанца.

— Не понимаю, что тут удивительного-то? — пожала плечами Эмма, которой все это казалось не более чем удачной придумкой.

— Удивительно тут, моя дорогая, то, что никто, даже сами майя из Лубаантуны, не мог сказать, каково происхождение хрустального черепа, никто не знал, откуда он взялся. Самые древние старики говорили, будто храм стоял здесь еще до их прихода в эти края, и они взяли его за образец, строя свой город. Между тем как, если судить по моим собственным изысканиям — а я изучил все, что написано по этой проблеме, — именно майя были первыми обитателями полуострова Юкатан. Признайте же, милая Эмма, что тут есть чему удивиться!

— Действительно… — задумчиво произнесла Эмма. — Но меня куда больше и в первую очередь интересует конкретное, а не магическое, и, какие бы загадки ни скрывались за вашим черепом и кто бы, как бы его ни изготовил, если открывшаяся в то время испанцу зала окажется в довершение всех бед еще и пустой, с этой минуты ваша тайна мне совершенно не интересна!

Тобиас вздохнул. Алчность Эммы поистине не имела границ. Он-то жаждал не только богатства, но прежде всего власти, могущества, искал средства достичь их… «Да это бы ладно, пустяк! — подумал он. — Но ведь, черт возьми, она права!»

— Ключи — два глаза и череп — были рассредоточены по трем разным каравеллам флотилии, которая везла в Испанию остальные сокровища, — продолжил рассказ Тобиас. — На них напал французский корсар, и все три хранителя ключей были убиты. Мой испанец, как вы помните, был потомком моряка, помогавшего товарищам переносить сокровища в тайник и укравшего карту и нефритовый «глаз», прежде чем наняться на службу к французам. И вот начиная с этого места история становится туманной… Предполагаю, что груз трех каравелл пополнил сундуки Франциска I, тогдашнего короля Франции… Но вообще-то предположить можно что угодно.

— Понятно, — протянула Эмма де Мортфонтен. — Я завтра же отплываю во Францию, чтобы стать поближе к Клоду де Форбену. Таким образом мы получим доступ хотя бы к тому первому ключу, который украл у вас Оливер. Что же до остальных, мне кажется, у вас есть какие-то идеи на этот счет…

Тобиас Рид кивнул, но вместо каких-либо пояснений скользнул рукой между щедро предложенными ему роскошными ляжками.

Мери уже три недели наравне с командой принимала участие во всем, что делалось на «Жемчужине», целиком захваченная все возраставшим в ней ощущением свободы и силы. Участвовала не только в такелажных работах, но и в абордаже, как будто какая-то часть ее самой наконец-то признала унаследованное от предков. Кровь оставшегося для нее незнакомцем родителя меняла состав ее собственной, и очень скоро девушка была вынуждена признать, что море поселилось в ней куда прочнее суши.

Она билась лучше всех на этом корабле, была не владелицей руки, вооруженной саблей, нет, она сама была саблей. Жажда выживания, жажда победы впитались в каждую клеточку ее тела, заполнили ее душу. Энергия, помноженная на чутье, делала схватку Мери с противником зрелищем, свирепость которого придавала ее товарищам по оружию охоты к новому преследованию. Все приближенные Форбена, кроме Левассёра, который, приняв командование пленным голландским кораблем, перешел на борт завоеванного судна, все поздравляли своего капитана с таким удивительным новобранцем.

Форбену приходилось страдать молча.

Страх потерять Мери в ходе какого-нибудь сражения превращался в восхищение ею и жажду обладания, стоило только затихнуть лязгу оружия и артиллерийским залпам.

Однако Мери никогда не задерживалась в его каюте. Она всегда приходила ночью и старалась пробираться туда как можно тише и незаметнее, но все равно по кораблю поползли слухи о странных наклонностях Форбена. К счастью, шептались об этом между собой только матросы — ни сам Форбен, ни его офицеры даже отголоска таких разговоров не слышали. С трудом смыв с себя кровь своих жертв, Мери и Клод предавались любви так, словно эти объятия — последние в жизни каждого, говорили мало и никогда — о будущем. Затем Мери убегала обратно к себе на батарею и ложилась в гамак, натянутый рядом с корнелевским. Она чувствовала, что Корнель не спит, ждет ее, страдая и мучаясь, потому что хочет ее не меньше, чем капитан. Немного поупивавшись этим ощущением, она совсем скоро неизменно проваливалась в глубокий сон, изможденная двумя следовавшими одна за другой битвами, которым предавалась телом и душой.