Мирей Кальмель - Леди-пират

— Но я же не думала, что так скоро опять забеременею… — проворчала Мери.

— И я не думал. И уж вовсе не спешил с этим, что бы ты там на меня ни наговаривала. Зачем мне это нужно-то? Какая выгода? — Он стал хитрить, переходя в наступление.

— А мне почем знать? — Мери, чувствуя, что гнев убывает, старалась себя разжечь грубостью. — Да выпусти же меня, больно!

Она солгала. Боль была не снаружи, боль поселилась внутри нее. И Никлаус, разжав тиски, принялся баюкать жену на руках, нежно целуя ей волосы.

— Маленькая моя, я же понимаю, как ты раздосадована этой отсрочкой наших планов, но и ты пойми: ничего же не меняется, только отодвигается чуть-чуть. Ну разве тебе так тяжко пожить еще немного со мной вдвоем?

Но Мери было невыносимо грустно. Нет, конечно, ей не тяжко: Никлаус — лучший из всех, каких она только видела, людей на свете, и, что бы она ни болтала, как бы ни ругалась, ей доставляло огромное наслаждение няньчиться с его сыном, ловить улыбки малыша, агукать с ним, укачивать его — разве есть занятие прекраснее!.. Не повседневность, а чудо из чудес… И потом, она ведь впервые ощущает таким образом свою неразрывную связь с Сесили. До сих пор ею руководил лишь инстинкт. А теперь она открыла свое с сыном единство: телом, душой и сознанием, теперь она до конца поняла, сколь значима была для матери — женщины, брошенной всеми, выкинутой из мира.

По правде говоря, Мери одолевал страх. Она боялась любить. Боялась этой зависимости, чувствуя ее всем нутром, стоило ей отойти от сына подальше, не видеть его. Боялась потерять его, не дать ему всего необходимого и куда больше. Боялась оказаться не способной, как когда-то Сесили, пожертвовать ребенку всю жизнь. Жизнь, мечты, планы… И все-таки она благословляла Никлауса за то, что он подарил ей сына!

Никлаус выпустил жену, чувствуя, что в ней идет борьба, он давно уже подозревал, что рано или поздно состоится эта очная ставка. Он надеялся, что она поймет. Ждал, когда она поймет. Он все это знал давным-давно, она должна была понять тоже. Медленно, терпеливо, на доверии и нежности — он готовил в ней это понимание. И чем больше проходило времени, тем шире открывались глаза Мери. Да, это был его дар ей, дар настолько же бесценный, насколько тайный, неизреченный. Знак признательности за счастье, которым одарила его она.

Мери всхлипнула и повернулась к мужу, уткнувшись залитым слезами лицом в фартук с разводами от вина, которым она щедро окатила его грудь. Даже и не вспомнишь, когда же она в последний раз плакала-то…

— Ладно, ладно, — приговаривал Никлаус, гладя ее по голове. — Увидишь, все будет хорошо. Придет время, Мери. Придет время, и все твои мечты осуществятся.

— Да брось ты! — еле выговорила она между двумя приступами судорожных рыданий. — Никогда, никогда не поверила бы, что смогу так любить тебя и малыша! Вот это точно!

Никлаус расплылся в широкой улыбке, а на Мери обрушился целый ураган чувств — ураган, унесший все ее годы отторжения, одиночества, разочарований, крушения иллюзий, ураган, безжалостно разметавший все ее сомнения.

Да, он выиграл!

Мери только что открыла для себя простую истину: ни одно сокровище на свете не может цениться выше разделенной любви!

Эмма де Мортфонтен, весело смеясь, поигрывала веером, сидя на кушетке в кругу поклонников, каждый из которых просто-таки из кожи лез, чтобы обольстить ее. Кушетка же находилась в самом, пожалуй, заметном месте Венеции — в салоне посла Франции, господина Эннекена де Шармона. Сам господин посол, насколько же покоренный удивительной красотой Эммы, сколь и завсегдатаи его салона, посылал ей приглашение за приглашением.

Вот уже восемь месяцев Эмма принимала самое непосредственное участие в беспокойной жизни Венецианской республики, хотя намеревалась только проездом встретиться с господином де Балетти и, уложив в дорожную сумку хрустальный череп, двинуться дальше. Однако по прибытии узнала: патриция сейчас в городе нет, он где-то за границей, а когда вернется, никому не известно. Может, через неделю, может, через месяц, а может, и через год… Что же касается его дел — нет, толком объяснить, чем же он занимается, тоже никто не способен…

В Венеции о господине де Балетти сообщили, что он судовладелец, и это сразу же Эмме понравилось. Вот тебе и добрый знак, вот тебе и первый предлог для встречи! Ходили еще слухи, что в свободное время он дает деньги в рост, становится то музыкантом, то поэтом, то живописцем, порой ведет жизнь придворного. Создавалось ощущение, что личин у этого человека — не счесть, и на виду их, по крайней мере, не меньше, чем в тени. Эмма просто умирала от желания разгадать все его обличья и тайны — сведения, полученные от мэтра Дюма, ее раззадорили, а комплименты в адрес исключительной внешности Балетти она слышала везде и в таких количествах, что любопытство ее возрастало не по дням, а по часам.

Тобиасу Риду хватило когда-то ума и вкуса распространить пределы своей морской торговли до Италии, и теперь у его вдовы было здесь пристанище, неподалеку от площади Святого Марка. Эмме оказалось достаточно, ненадолго заехав в Лондон по возвращении из Парижа, осведомиться об адресе, и она смогла заранее сообщить о своем прибытии венецианскому управляющему. Чем дальше, тем больше поражал ее круг знакомств покойного второго супруга, иногда она просто восторгалась Тобиасом: его влияние, наравне с его богатством, как выяснялось, намного превосходили все, что она могла вообразить прежде. Ему ничего не стоило осуществить практически любую свою прихоть! То есть теперь — ей ничего не стоило. Только пожелай… Какая тоска! И если бы не этот розыск, если бы не охота, в которую Эмма с таким азартом включилась, наверное, богатая и размеренная жизнь, при которой и желать-то нечего, ей мгновенно бы опротивела.

Отныне Эмма выходила в море только в сопровождении вооруженного до зубов эскорта: надо было остерегаться в равной степени и пиратов, и врагов Англии. Но всей ее флотилии не был разрешен вход в фарватер, и мадам де Мортфонтен отдала приказ командующему эскортом дожидаться в Триесте.

Едва ее корабль бросил якорь на рейде Венеции, Эмма немедленно влюбилась — по-настоящему влюбилась! — в этот город, уже не удивляясь тому, что он столь многократно и столь пылко воспет всеми, кому удалось его повидать… Лодка причалила к берегу на рассвете, когда первые лучи солнца только-только начали золотить каменные кружева венецианских дворцов. Немыслимая красота зданий, украшенных скульптурами и великолепными фресками, не переставала ослеплять ее. Джордж, как обычно ходивший за ней по пятам, обеспечивая безопасность обожаемой хозяйки, и тот не остался равнодушен к Венеции.