Джин Юинг - Цветы подо льдом

– Боже мой! – Доминик сел. – И после этого вы остаетесь приверженной своей идее? Предпочитаете прозябать в бедности, тогда как можете жить в Дуначене как леди?

Лицо ее сделалось сердитым, почти гневным.

– Вы думаете, я стану брать от него подачки, когда он собирается лишить всех людей моего клана их жилищ?

В эту ночь миссис Фрезер снова дала им приют, и, разумеется, они опять спали порознь: Кэтриона осталась в доме вместе с хозяйкой, а Доминику постелили в амбаре. Братья уехали по своим делам, связанным то ли со скотом, то ли с продажей виски, как сказала миссис Фрезер, – по-видимому, в деталях она была не слишком информирована.

Женщины улеглись в постели, а Доминик лег на сеновале, завернувшись в плед. Он лежал уставившись на стропила, ощущая рядом теплое дыхание коз. Это была не та темнота, которой он боялся. Усилием воли он сознательно вернул себя к тем парижским дням, когда его приковали цепями в погребе, вспомнил темноту и боль, а потом фейерверк света, бьющего в его расширившиеся глаза. Он не признавался никому, кроме Кэтрионы, какой страх он тогда пережил. В умозрительных рассуждениях смерть может показаться желанным другом, но намеренно причиняемая боль, ее ожидание и сознание собственной беспомощности перед ней плохо уживаются с философией.

Снаружи послышались какие-то звуки. Дверь распахнулась, и свет ударил ему в лицо. Мгновенно перевернувшись и выскочив из пучка лучей, Доминик бросился в проем к появившемуся мужчине и всем телом навалился ему на ноги. Тот упал, неловко раскинув руки; фонарь ударился об пол и погас.

– Майор! Это я, Алан Фрезер!

– Боже праведный! – Доминик подал Алану руку и помог ему встать на ноги. – Простите меня, дружище. Я уже наполовину уснул и плохо соображал.

– В таком случае я не хотел бы сражаться с вами, пока вы не проснулись. – Алан убрал потухший фонарь и зажег другой. – Вы нашли малыша?

Доминик покачал головой:

– Я уже начинаю думать, не приснился ли он мне. Охочусь за ребенком, которого никогда не видел.

– О нет, это не сон, но если тот мальчуган и вправду сын Сары и законный наследник Макноррина, вам следует поторопиться. У меня есть для вас малоприятные новости. Ратли уже отправил в Глен-Рейлэк предписание: туда назначен новый управляющий, и все жители лишаются аренды. Земля передается во владение пришельцам из южных долин.

– Выходит, изгнание уже началось? – отрывисто спросил Доминик.

– Нет, но оно начнется, как только прибудет управляющий. – Алан Фрезер посмотрел Доминику в лицо, и его голубые глаза потемнели от гнева и печали. – Я выясню его имя, майор. Я его достаточно хорошо запомнил.

– Проклятие! – Доминик сжал кулаки. – Человека, о котором вы говорите, я знаю. Нового управляющего Ратли зовут Джерроу Флетчер.

Алан кивнул:

– Значит, вы догадались. Что вы теперь собираетесь делать?

– Увезу Кэтриону в Инвернесс. Я не могу допустить, чтобы она видела, как он сожжет Глен-Рейлэк. Не говорите ей ничего, Алан, я прошу вас.

– Вы думаете, мы сможем уберечь ее от слухов? – Алан Фрезер недоверчиво поднял светлую бровь. – Тогда вы, наверное, лучше меня знаете, как обращаться с девушками!

– Как вы оцениваете ближайшую перспективу?

– Если люди не покинут Глен-Рейлэк по собственной воле, их принудят к этому. Джерроу Флетчер сделает это с наслаждением, хотя он не первый управляющий, кто собственноручно устраивает пожар. Но без него изгнание в любом случае не начнется.

– Значит, у нас еще есть немного времени.

– Я так думаю. У вас достаточно времени, чтобы поспать до конца ночи, а у меня – чтобы уехать с братьями.

Доминик проснулся от петушиного крика, вскочил и быстро зашагал к озеру. Он старался не думать о том, как отнесется к ужасному известию Кэтриона. В небе уже разлилась заря – в здешних краях рассветало очень рано, и в воздухе чувствовался легкий морозец. Густой иней лежал на траве как сахарная пудра. Бросив плед на траву, Доминик пошел вброд через темную воду, пока не скрылся с головой. Холодная вода обожгла ему кожу, а затем вытолкнула его на поверхность и распылила над ним радугу брызг. Снова прокричал петух, провозглашая начало дня, славя чистый воздух и горы. Это золотистое летнее утро существовало будто вне времени и пространства.

– Воображаю, каково здесь зимой, – вслух сказал Доминик, обращаясь к далеким вершинам. – Вероятно, довольно мрачно.

Ему показалось, что горы в ответ молча улыбнулись.

Он стал быстро грести к середине озера. «Помни! – говорил он себе. – Помни, кто ты! Все, что здесь происходит, – это лишь эпизод нереальной жизни, минутный шум на чужой сцене». Настоящая жизнь осталась в Лондоне, с его политическими клубами, театрами, научными собраниями.

Там распускались свежие ростки нового столетия, насыщающего мир вибрирующей энергией, в отличие от этих холмов, где царили покой и тишина. Но Доминик привык к большому городу, его толпе и суете – они стали частью его самого. С чего он решил, что влюблен в женщину, не желающую ничего, кроме этой земли? Зачем ему, черт побери, думать о чужом прошлом? И как можно жить в сельской глуши, подобно мошке, навечно замурованной в янтаре?

Он переплыл озеро и нагишом вышел из воды, а потом сел на камень и стал смотреть на возделанную часть долины, где стоял домик миссис Фрезер. Гурьба детишек побежала по дорожке и, задержавшись немного у крыльца, вспорхнула, как стайка воробьев, чтобы тут же помчаться к следующему фермерскому дому. Крошечные строения с жалкими пристройками, утопающие в зелени садов, издали казались цветными ракушками на дне зеленого моря. Кто бы мог подумать, что внутри этих хибар висели чистые занавески из ситца, прикрывающие полки с книгами! Кто бы предположил, что самым драгоценным подарком для пожилой леди была пара очков, позволяющих ей читать эти богатые коллекции!

Миссис Фрезер жила, довольствуясь тем, что Бог дал, она сама плела веревки и сбивала сливки в открытом ведре при помощи нехитрого приспособления. Доминик имел самое отдаленное представление о производстве молочных продуктов, но был уверен, что для получения масла теперь используется что-то более современное. В этом он не находил ничего удивительного – при неразвитой сети дорог девятнадцатый век только начинал проникать в шотландские горы. Если бы здешние фермеры внедрили у себя хоть часть новейших достижений, возможно, их земли не стали бы пускать под овечьи пастбища!

Господи, что за жестокие мысли! Доминик в отчаянии уронил голову на руки. Он влюбился в иностранку, но жить вместе с ней в чужом краю не мог так же, как она никогда не поехала бы в Англию. И все же хотя у них нет будущего, зато есть настоящее. Так почему по крайней мере не разделить его во всей полноте? Черт подери, зачем он выдумал эти ухаживания? Зачем, если заранее ясно, что она никогда не ответит тем же? Почему не дать ей то, что она хотела, – опытного любовника, который способен доставить ей физическое удовольствие и комфорт? Распутнику не привыкать к расставаниям. Он оставит ее в покое, когда она перестанет нуждаться в нем.