Натали Питерс - Маскарад

– Нет, только не ради меня!

– Да, – твердо сказал он. – Клянусь, что я буду осторожен. Давайте больше не спорить. Прошу вас. – Он прижался к ней. – Я так люблю вас.

– А я… Пока не могу сказать этого.

– Все в порядке. И не говорите пока. Вы показали мне свои чувства, и это именно то, что мне нужно сейчас.

Он ушел от нее на рассвете, и когда выскальзывал из ее постели, то расслышал шепот:

– Возвращайтесь ко мне, Алессандро.

– Вернусь. Клянусь вам в этом.

Алессандро собрался с силами. Корсиканец гневался, и гнев его переходил в ярость. Лоредан не знал, было ли это демонстрацией искреннего возмущения Бонапарта или разыгрываемой им сценой, которая позволила бы ему, возвратившись в Венецию, сделать в сенате впечатляющий доклад.

– Я больше не потерплю дожа! – кричал Наполеон, с грохотом ударяя кулаком по стоявшему перед ним столу. – Никакого сената! Никакого Совета десяти! Никакого Моста вздохов! Как вы осмелились доставить мне подобное послание?! Я оскорблен! Оскорблена Франция! Я обещаю вам, вы заплатите за это оскорбление! Возвращайтесь и скажите вашему страдающему старческим слабоумием дожу, что я отвергаю его просьбу о… компенсации! – брезгливо произнес он последнее слово. – Вы осмелились просить о компенсации? Это я требую компенсацию за оскорбление. А теперь, пока я не застрелил вас, венецианец, убирайтесь долой с моих глаз!

Алессандро и до этого подозревал, что Наполеон истолкует послание сената как провокацию войны. Он предупреждал сенаторов, но они были исполнены решимости в последний раз прибегнуть к демонстрации дипломатической силы, напоминая потерявшего зубы пса, который ночью рычит на грабителя, надеясь отпугнуть его и не гнаться за ним на своих искалеченных старостью ногах.

Несколькими днями позже, 28 марта, эмиссар Наполеона явился в главный зал Большого совета. Это был Рафаэлло Леопарди. Его шпоры позвякивали, а шпага мерно раскачивалась у бедра. Он прошел через молчаливую толпу сенаторов и членов Совета, направляясь к подиуму, на котором его ждали с приветствием дож и члены Совета десяти. Когда Раф приблизился, они поднялись со своих мест – за исключением одного комиссара, который упрямо продолжал сидеть и наблюдал за церемонией холодными черными глазами.

Раф на мгновение замер. Он и Алессандро Лоредан глядели друг на друга, а потом Раф нагло уселся на свободный стул, обычно занимаемый папским послом – нунцием. Он не снял шляпу и решительно положил ладонь на рукоятку шпаги.

– Генерал Бонапарт поручил сообщить вам о его глубоком сожалении по поводу вашего намерения вступить в войну с Францией, – обратился Раф к молчаливой толпе. – Он просит меня напомнить, что война – дорогостоящее дело. Вы потеряете людей, безусловно, потеряете деньги и в конечном счете будете вынуждены покориться посланцу свободы – французской армии. Вы можете уберечь себя от агонии столкновения на поле боя, распустив ваше правительство и передав власть представителям народа. У вас есть одна неделя для удовлетворения наших требований. После этого город подвергнется бомбардировке с моря.

Он подождал несколько мгновений, дабы до собравшихся дошел смысл сказанного, затем поднялся и направился к выходу из зала.

Алессандро вскочил с места и закричал вслед ему:

– Предатель! Мы не склонимся перед просьбами, доставленными в Венецию предателем. Так и скажите вашему генералу!

Раф круто повернулся.

– Вы уже мертвец, Лоредан! – прорычал он. – Вы все мертвецы! – Он вышел из зала, и палата взорвалась.

Многие сенаторы узнали в посланце еврея-радикала, оскорбившего несколько лет назад это суровое собрание. Некоторые громко требовали его ареста, другие призывали начать войну. Несколько сенаторов умоляли рассмотреть вопрос о капитуляции. Барнаботти стали выкрикивать французский девиз «Свобода, равенство, братство!». Злые обвинения обрушились на Алессандро Лоредана за то, что он оскорбил личного посланца Бонапарта. Алессандро вышел, чтобы защитить себя.

– Согласитесь ли вы с тем, – спросил он, – чтобы самая гордая Республика в мире пала ниц перед корсиканским выскочкой? Согласитесь ли вы отречься от своего прошлого, своего правительства, своих идеалов? У нас есть неделя, чтобы ответить на этот тошнотворный ультиматум. Я говорю, мы ответим на него пушками!

Его горячо приветствовали, и собрание закрылось. Старому дожу, который чуть не плакал от страха и усталости, пришлось помочь добраться до его комнаты и уложить в постель. Сенат согласился провести чрезвычайное заседание, на котором и решить судьбу города. Симпатизирующие якобинцам горожане рекомендовали сдать Венецию французским освободителям.

Вечером кафе и улицы наводнили тысячи листовок, информирующих горожан Венеции, что война с Францией – дело решенное и что если Синьория не примет французские условия и не согласится обеспечить свободу всем людям, то лишится своих отцов, братьев, сыновей. Вспыхивали драки между французскими сторонниками и патриотами. Группы рабочих-крепышей с Арсенала, стойких приверженцев Республики, заполнили улицы. Позже эти рабочие встретились с Алессандро Лореданом и комендантом форта Сан-Анджело на острове Лидо. Они договорились выступить на баррикады, возведенные на форте в случае нападения с моря.

Все время Алессандро думал о Рафе Леопарди. Стоило ли ему, Лоредану, тогда спасать жизнь Рафа? Да, да, Алессандро в результате отвоевал Фоску. Но, освободив этого человека, он поставил под угрозу Венецию и свое собственное счастье.

Его мучил вопрос, знала ли Фоска, что Леопарди вернулся. Виделась ли она с ним? Занималась ли с ним любовью?

Алессандро подозревал, что именно Раф был автором распространяемых в Венеции листовок. Возможно ли, что он тайком приезжал в Венецию и покинул ее до того, как выступил на заседании Совета в качестве эмиссара Бонапарта?

Алессандро много работал, подготавливая город к битве, уговаривая сенаторов голосовать, когда настанет время для принятия решения, в пользу войны, обещал арсенальцам свою поддержку и деньги. Он убедил сенат реквизировать у религиозных организаций все ненужные для исполнения обрядов золотые и серебряные предметы и использовать их для финансирования военных приготовлений. Он с интересом узнал, что первыми, кто ответил на этот призыв, оказались евреи – как считалось, наиболее угнетенная часть населения.

Он мало бывал дома – лишь для того, чтобы принять ванну и сменить одежду. Он спрашивал о Фоске, но она отсутствовала.

Наконец однажды днем он встретился с ней. Она и Паоло играли в маленькой гостиной рядом с библиотекой в триктрак. Алессандро тепло поприветствовал обоих и провел несколько минут, наблюдая за их игрой, прислушиваясь к щебетанию Паоло. Потом он попросил мальчика отнести письмо своему камердинеру.