Стефани Лоуренс - Соблазнительница

Она слегка отстранилась и выдохнула:

— Ваша одежда.

Она распахнула на нем фрак, и он отступил, сорвал с себя фрак и отшвырнул в сторону.

Неистовство, сквозящее в этих движениях, заставило ее прищуриться. Он заметил это и замер. Его глаза, темные и пылающие, остановились на ней, он обхватил ладонью ее подбородок и притянул к себе ее голову. Он внимательно посмотрел ей в глаза — она и не пыталась скрыть свое любопытство. Он склонился над ней и прошептал:

— Вы должны знать, о чем просите. Вы это получите.

Она дерзко встретила его губы в надежде, что узнает на конец-то его до конца.

И она принялась за дело. Расстегнула пуговицы на его рубашке, положила руки ему на грудь, стала трогать, шарить, хватать, мурлыча от удовольствия. Кожа у нее под руками была горячая, мышцы крепкие и твердые. Его грудь была чудом жестких черных волос и мужской твердости; она наполняла этим свои руки и свои чувства.

Он снял рубашку. Она скользнула руками вниз по его спине, по мускулистому животу. Когда ее пальцы устремились ниже, он резко втянул в себя воздух и затаил дыхание, а она легко провела пальцем по выпуклости на его панталонах. Он замер и не остановил ее, когда она нащупала пуговицы у него на поясе. Поцелуй их стал каким-то другим — он дышал теперь не так глубоко, внимание его отвлеклось…

Улыбнувшись, она просунула руку в расстегнутые пантало ны и нашла. Как она и думала, это было твердым и горячим.

Она исследовала и знакомилась. Обхватила его пальцами и почувствовала, как он вздрогнул.

Она продолжала изучать, хотя и понимала, что время у нее ограниченно, что едва сдерживаемая страсть, которую она в нем пробудила своими прикосновениями, вот-вот вырвется наружу.

Она смутно осознала, что на ней уже нет пеньюара, и воспользовалась предоставленной свободой движений, только чтобы снова обхватить его. Только для того, чтобы и дальше распалять его:

Она была новичком в этом деле, слава богам, но природ ные инстинкты управляли ею, и руки ее перенесли его прямо в рай. Тело ее обещало восторг.

Яркий свет был благословением, он позволял ему видеть ее всю целиком и сейчас, и потом, когда она наконец оказалась под ним. Теперь он стал ведущим.

Амелия это понимала; она была беспомощна не перед его силой, но перед жаром, которым он умел управлять. Она не сопротивлялась, все шло так, как она хотела, — он должен овладеть ею. И она отдала себя его властным поцелуям, сдалась и ждала, напряженная от предвкушения.

И он понял и больше не стал терять время. Он торжествовал, как король, он знал — теперь она его рабыня!

Он прижимался губами к ее грудям, посасывал и покусывал. Потом он отодвинулся и выпрямился, и она поняла, что он скинул сапоги и стянул с себя панталоны.

Внезапно он оказался стоящим перед ней. Она жадно окинула его взглядом, наслаждаясь и торжествуя. Ощущение его крепкого тела, горячего и нетерпеливого, свидетельство его желания, которое никогда еще не было таким реальным, уничтожило остатки скромности, смело последние жалкие ограничения, все оставшиеся оговорки.

Кожа ее горела, тело таяло, чувства были в смятении. Что-то еще, что-то выходящее за рамки всего ее опыта наполняло ее, распаляло; горячий огонь поглощал ее изнутри. Он лег на нее и быстро задвигался; она ощутила между бедрами прикосновение того, чем она только что так восхищалась, ощутила его жар. Он посмотрел ей в лицо, поймал ее взгляд. Потом нажал — не сильно. Она впилась пальцами ему в бока. Он хрипло засмеялся:

— Полагаю, именно сейчас я должен сказать вам, чтобы вы не волновались.

Он опять задвигался и остановился, чтобы помучить ее, довести до сумасшествия. Она втянула в себя воздух.

— Я и не волнуюсь.

Выгнув черную бровь, он опустил голову; она протянула ему губы. Прежде чем они соприкоснулись, он прошептал:

— А следовало бы.

И он продолжал дразнить ее, а она корчилась и извивалась — ей хотелось большего. Он вдруг поцеловал ее с неистовством, так что она утратила всякое представление о реальности, а затем нанес сильный удар.

Она закричала — он не остановился. Ум ее пытался понять то, что казалось немыслимым, ощущение его силы и твердости внутри заполнило ее пустоту так, как она и вообразить не могла.

Тело ее напряглось и выгнулось.

— Расслабься, — прошептал он, наклоняя голову и касаясь губами ее губ. — Лежи спокойно, и пусть все идет так, как идет. Пусть твое тело привыкнет.

Это была команда, которой она не могла не подчиниться. Он продолжал двигаться в ней, и постепенно напряжение отпустило ее. И она ощутила первые движения подавленной страсти, пробуждающееся желание.

Она подняла глаза, взглянула на него — это был не тот момент, чтобы пробуждать сознание, но оно пробудилось. Она увидела свою наготу, свою беспомощность, увидела, как она бессильна перед его силой.

Она не знала, что он увидел в ее лице, но резкие очертания губ на его ожесточенном лице смягчились.

— Перестань думать. — Он вернул ей ее же слова. — Перестань противиться.

Так она и сделала; чувствуя его так близко, так реально, она успокоилась — жар его кожи, мощь его мышц дали ей нежданное успокоение, которое волной пробежало по телу и смело последние девичьи страхи. Да она уже и не была девушкой. Она принадлежала ему.

Она улыбнулась бы, но кожа на лице у нее слишком на тянулась; и тогда она обхватила его руками. Прижимая его к себе, она подняла к нему лицо и выдохнула ему в губы:

— Так покажи мне. Сейчас же.

Губы его дрогнули в улыбке, а потом встретились с ее губами. Поцелуй был долгий, глубокий, откровенный.

— Тогда оставайся со мной, — пробормотал он и снова взял ее тело.

И снова.

И снова. От постоянного повторения внутри у нее образовался как будто водоворот, жадный, поглощающий прилив вожделения. Он столкнулся с неослабевающим пламенем желания, по-новому разгорающимся, все более сильным, все более властным, но уже ненапряженным, ничем не ограниченным. Два пламени слились в одно.

И взорвались.

Огненным смерчем.

Она застонала, он задохнулся. Она впилась ногтями ему в спину и резко выгнулась. Это была не забава, а свирепый танец страсти. Он унес их далеко, прочь от мира, туда, где не существовало ничего, кроме них и этой страсти. Где не было ничего реального, кроме слияния их тел. Она позволила этому приливу нести ее, радостно разрешила подхватить себя и вознести к звездам.

Облегчение явилось на длинной волне, на цунами чувств, которые возникли и развились и в конце концов взорвались, и он обмяк, истощенный, раскинулся рядом с ней — в таком глубоком удовлетворении, в таком глубоком покое, какого еще не испытывал ни разу в жизни.

Они были истощены. Солнце стояло низко, проникая в окна, освещая их сплетенные руки и ноги. Они лежали рядом, слишком истомленные, чтобы пошевелиться, и ждали, когда жизнь снова пробудится, ждали, когда к ним начнет возвращаться реальность.