Крис Кеннеди - Жена завоевателя

Гвин сознавала только одно: ее жизнь изменилась отныне навсегда.

Его руки сжимали ее в объятиях. Он заставил ее отклониться назад, и язык его вторгся в ее рот, исследуя все его потаенные уголки и выпуская на свободу неизведанные ощущения, о существовании которых она не подозревала, — горячее желание запульсировало в ней.

Он толкнул ее назад, и когда ее ягодицы оказались прижатыми к столу, встал между ее коленями. Мускулы на его бедрах напряглись и заиграли, он поднял ее, оторвал от пола и заставил опуститься на столешницу.

Его тело было стеной из огня и мускулов, и ткань гобелена не могла надолго отдалить ее от него. Его отвердевшая восставшая плоть пульсировала совсем рядом с тем местом в ее теле, откуда распространялось трепетное и жадное желание, волной накатившее на нее.

Никогда прежде она не ощущала жара там, где чувствовала его сейчас, будто вся кровь ее закипела, а плоть между ног запульсировала. Он ласкал ее сквозь ткань гобелена, будто это была ее кожа, соблазняя, обольщая, высвобождая ее желание, начинавшее завладевать ее телом с такой непоколебимой и захватывающей уверенностью, будто оно действовало по собственной воле. В этот момент раздался громкий стук в дверь.

Кто-то неистово молотил кулаками. Он оторвался от ее губ.

— Оставьте нас! — зарычал Гриффин, но дверь широко распахнулась, прежде чем он успел что-нибудь добавить.

— Язычник! — закричал Александр, вбегая в комнату. — Есть новости!

Гриффин стремительно обернулся. Тело его оставалось рядом с телом Рейвен, а рука бессознательно рванулась к отсутствующему мечу.

Александр остановился, будто прирос к полу.

— Есть новости, — повторил он спокойнее и будто нерешительно, стараясь ничего не видеть вокруг.

Гриффин кивнул, но слова его, прозвучавшие едва слышно, таили смертельную угрозу:

— Уйди! Сейчас же!

— Милорд. — Александр склонил голову в поклоне и вышел.

— Мне хочется умереть, — сказала Гвин тихо.

— Нет. Виноват я.

— Ты мне говорил, — настаивала она. — Ты меня предупреждал.

Он потер подбородок и глубоко вздохнул.

— Я же знал, что ты не станешь слушать. Мне надо было уйти.

Ее рука на мгновение коснулась его плеча и тут же опустилась.

— Я знала, что это случится.

Ее лицо вспыхнуло.

— Хочу сказать, не знала, но… прошу прощения… Я буду в дальнейшем хорошей.

Ощутив некоторое облегчение оттого, что теперь они могут говорить, а не сжимать друг друга в объятиях, он скептически посмотрел на нее.

— Это значит, что ты будешь покорной?

В уголках ее губ появилась улыбка.

— Думаю, едва ли, но не теряй надежду, — заметила она сухо.

Он усмехнулся:

— Мистрис, если ты когда-нибудь станешь покорной, пусть Господь смилуется над нашими душами.

— Уж конечно, Господь пощадит язычника.

— Уж конечно, Господь проклянет меня за то, что я собирался совершить.

— Но я не стану тебя проклинать.

Право же, она совершенство, отважная духом, с умными глазами и телом обольстительницы. Но не предназначенная для него. Он повернулся и вышел из комнаты.

Александр ожидал его в узком коридоре. Гриффин ничего не сказал, когда закрыл за собой дверь и направился в зал. Александр старался идти с ним в ногу.

— Ты стоял под дверью?

— Я не стоял. Я был внизу и занимался дел’Ами.

Гриффин бросил на него взгляд искоса, пока они спускались по лестнице.

— Дел’Ами? Звучит серьезно. Я не ожидал этого от тебя, Алекс.

— Мне следовало бы это знать.

— Так чем ты был занят?

— Делал то, что делаем мы все, стараясь изыскать возможность искупления или мести, — ответил Александр, когда они уже входили в зал, где собрались остальные.

Его люди снова сидели узким кругом вокруг жаровни, старясь согреться и уберечься от промозглой сырости, проникавшей снаружи. Буря сотрясала стены. Ветер выл, потом смолкал, мгновенно потеряв силу. На столе бешено металось пламя свечи — вытягивалось вверх и вздымалось к потолку, потом опускалось к фитилю и обнимало его, становясь толстым и широким, будто пыталось согреться собственным теплом.

Гриффин сел на скамью в круг людей, скрытых тенями. Все они молча смотрели на него, и эта молчаливость казалась странной. Гриффин оглядел их, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Искупление или месть, — сказал он, обращаясь к Александру. — Почему у меня такое чувство, что сегодня ночью вы ожидаете того и другого от меня?

— Есть новости.

— Какие?

— Жонесс де л’Ами умер.

Он поднял кружку и плеснул в нее эля. Его пальцы, стиснувшие кружку, побелели.

— Когда?

— Две недели назад. Они старались замолчать это.

— Кто это «они»? — спросил он бесстрастно.

Человек, бывший средоточием его молчаливой ненависти в течение последних восемнадцати лет, мертв? Человек, предавший его отца, пренебрегший клятвой, укравший дом Гриффина, разбивший его сердце, мертв? И умер не от его руки?

— Те, кто ему наследует.

— Наследует? Его сын умер много лет назад.

— Но дочь осталась.

Гриффин уставился на пламя.

— Я забыл. Как ее имя?

— Гвиневра.

Он вошел в спальню и смотрел, как она спит. Ее волосы струились по подушке, как темный экзотический шелк. Лицо было наполовину скрыто, а потрясающей красоты тело вытянулось под меховыми одеял’Ами.

Семя де л’Ами. Его отродье.

Господь жесток. Жонесс де л’Ами был опаснейшим из врагов и ближайшим из друзей. Однажды он спас жизнь отцу Гриффина в самом сердце Палестины. Он был тем человеком, которого Гриффин когда-то считал близким к звездам на небесах.

Он уселся на скамью возле кровати и, упираясь локтями в бедра, долго сидел, глядя на Гвин, но не видя ее.

Тогда он был юным, ему не было и восьми лет. Де л’Ами был его «дядей». Веселый, смеющийся, похожий на седобородого медведя, Жонесс де л’Ами знал о предстоящей Гриффину судьбе и пекся о нем больше, чем отец. Он преподал ему самые первые уроки обращения с мечом, учил его разрезать жареную утку и умению посмеяться над собой.

Клятвопреступник. Лжец. Предатель.

Рука Гриффина потянулась к ключу, висящему на шее. «Твое наследие. Прости, Гриффин», — прошептал перед смертью его отец. Все это было давно, в прошлом.

Полубезумный бредовый лепет отца в последние несколько лет его жизни не вызывал доверия.

Эверут был его наследием, но этот ощутимый вес маленького ключа не означал, что он подходит к дверям замка. Ключом к замку было его имя. И меч. И он готов был биться с любым, кто встанет у него на пути.

Он провел рукой по волосам и подался вперед, глубже вдавливая локти в колени. Что теперь? Жонесс де л’Ами мертв, и значит, тяжесть его мести должна пасть на женщину, которой в то время, когда свершилось предательство, было всего два года?