Крис Кеннеди - Жена завоевателя

Он купил для нее туалеты.

Сделав шаг к ним, она осознала, что кое-какие из них были ее собственными.

Гриффин заранее строил планы на ее счет. И это открытие ее удивило.

Зеркало покоилось на большом столе у третьей стены. Она пересекла комнату и остановилась возле него, пораженная прозрачностью и четкостью отражения. Полированный металл никогда не давал такого отражения.

Она нерешительно протянула к нему руку и провела кончиками пальцев по самой гладкой и прохладной поверхности, какую ей доводилось видеть и осязать. Что это было такое? Она склонилась к нему ближе, чуть не коснувшись носом, и встретила собственный пристальный взгляд.

Звук, донесшийся до нее от входной двери, заставил ее отшатнуться и обернуться, но она никого не увидела. Гул мужских голосов и шагов удалялся и слабел. Все снова затихло. Должно быть, кто-то из захмелевших гостей искал отхожее место. Она вернулась к зеркалу. Что, ради всего святого, могло заставить воина в разгар войны тащить в дальнюю северную провинцию за собой обоз со всеми этими сокровищами?

Гвин снова уставилась на свой отраженный образ. Как она выглядела? Два глаза, веснушчатый нос и изгиб губ?

Достаточно простое лицо, подумала она, отворачиваясь.

Слава Богу, она не смотрелась в стоячие воды пруда с двенадцати лет.

У Гриффина Соважа были владения в Нормандии, но сердце его прикипело именно к Эверуту. Во всяком случае, все свидетельствовало об этом. И намерения его были ясны: он собирался сделать «Гнездо» своим домом надолго.

Роскошь и нечто присущее вкусу мужчины будто гипнотизировали Гвиневру. На мгновение она притворилась, что у нее не было иной задачи, чем просто расслабиться, будто никто ничего не хотел от нее, чтобы можно было вытянуться на кровати и смотреть в потолок и… И что это, ради всего святого, было?

К стене скобами была приделана полка, и на ней покоилось несколько пергаментных манускриптов и книг. Гвин приблизилась к полке, и голова у нее закружилась. Она провела пальцем по переплету и взяла одну из них в руки.

Сидя на кровати с поджатыми ногами, она открыла массивный том «История королей Британии». Она узнала книгу. Точно такой же том был в аббатстве, которому покровительствовало семейство де л’Ами, когда ребенком она упрашивала монахов хотя бы рассказать ей заключенные в нем истории, чтобы не навлечь на них и на нее гнев отца, в случае если бы они научили ее читать.

— И что ты об этом думаешь?

Она резко вскинула голову. Перед жаровней стоял Гриффин, грея над ней руки. Она не слышала, как он вошел. Он бросил на нее взгляд и вернулся к своему занятию. Она поднялась на ноги с книгой в руках.

— Я удивлена, — призналась Гвин.

— Чем?

— Тобой.

Гвиневра указала на полки.

Он бросил взгляд через плечо и улыбнулся:

— А что ты думаешь об «Истории королей Британии» Гальфрида Монмутского?

Невозможно было не ответить улыбкой:

— Смею сказать, что не знаю, но слышала, будто это все чистой воды выдумки.

— Да, но для нас, валлийцев, пришедших с королем Артуром, сойдет.

Она посмотрела на него с любопытством:

— Разве в тебе есть валлийская кровь? Уж конечно, не от отца. Соваж — нормандское имя, как ни крути.

Он кивнул:

— В моем отце было много всего намешано. Ему нравилось, чтобы его считали норманном, и, разумеется, он не презирал титулы и земли, которые имел здесь, в Англии. Но моя мать была валлийской принцессой.

Она подняла брови и комично сжала губы, показывая тем самым, что впечатлена.

— А что там есть еще? — спросила Гвин, указывая на полки.

— Конечно «История церкви в Англии и Нормандии» Виталиса и «Жизнь аббатов» Биба, — продолжал он с задумчивым видом, все еще грея руки над жаровней. — Давай-ка подумаем… Да, еще хроники Малмсбери о жизни епископов — скорее свободное изложение, чем полная история. Но полезная книга.

Она смотрела на него с изумлением. Да, он воин, и ей это хорошо известно, а также обольститель, но на этот счет еще можно поспорить. Но то, что он оказался образованным человеком со столь богатой библиотекой, способной тягаться с любой монастырской… Что она могла этому противопоставить? Она снова села на кровать, и пышная перина прогнулась под ее весом.

— Что скажешь об остальных книгах, Гвиневра? — настаивал он.

— Я не умею читать.

Эти слова она произнесла с трудом, они просто застревали во рту и прозвучали скованно и резко.

— Если пожелаешь, мы это дело поправим.

— Отец не придавал чтению большого значения, — сообщила она, разглядывая свои ногти.

— Но ведь ты придавала?

— И все еще придаю.

Гриффин наблюдал за ее манипуляциями с ногтями и видел, как опустились ее изящные плечи. Ему это напомнило ночь год назад, когда они ехали по лесу, когда яростно целовались, а потом она стояла, прижимаясь к древесному стволу, как брошенная кем-то марионетка, полная, сюрпризов во всей своей яркой и нежной красоте.

Он прошел через комнату, взял ее за руку и принялся разглядывать ее обломанные неровные ногти и загрубевшие от черной работы кончики изящных пальцев.

— Тебе приходилось тяжело работать.

— Как и всем нам.

Она попыталась вырвать руку, но он держал ее крепко.

— Ничего страшного, кое-какая домашняя работа мне нравилась.

Она подняла глаза к его лицу, на котором читалось удивление.

— Тебе трудно поверить, что мне нравится домашняя работа?

— Конечно. Большинство высокородных дам предпочитают ничего не делать.

— Я не большинство, — пробормотала она.

Он наблюдал за ней и видел, что на нее снизошло какое-то странное спокойствие, и вдруг осознал, какое бремя она несла весь прошлый год. Одна, посреди войны, управляющая огромным поместьем при недостатке денег и самого необходимого. Когда он опрашивал ее домашних, все они отзывались о своей леди с похвалой, и ясно было, что говорят они с искренним чувством.

— Ты видел мои цветы?

Он посмотрел на нее. Улыбка укрылась в нежных ямочках по углам ее рта. Цветы? Он покачал головой.

Улыбка Гвиневры стала шире, и ему показалось, что от этой улыбки раздвинулись стены комнаты и ветерок, проникающий сквозь ставни, стал свежее.

— Как я уже говорила, кое-какую домашнюю работу я люблю.

В его взгляде забрезжило понимание:

— Твои цветы?

Она радостно кивнула, и черные локоны запрыгали по плечам.

— Это хорошо, — откликнулся он задумчиво, глядя на маленькие пальчики, зажатые в его руке. Он погладил каждый из них, почувствовав при этом, какие они тонкие и хрупкие и как изящно изогнуты, когда так вот покоятся в его ладони.

— Ты и должна продолжать заниматься тем, что любишь. А что касается остального, для этого найдутся другие.

Ее только что доверчиво обращенное к нему лицо замкнулось. Когда она снова попыталась высвободить руку, он ее выпустил. Она подошла к окну и раздвинула ставни.