Ани Сетон - Очаг и орел

Живой дом превратился на холсте в пятно яркой краски. В то мгновение, когда Эспер поворачивалась к Ивэну и посетителям, ее восторг показался ей смешным. Она смотрела на вежливые лица в мучительной тишине, из которой не могла себя вырвать.

Рядом с Ивэном стояли две леди в платьях из легкой тафты и кружевных шалях, надменный джентльмен с длинными пушистыми бакенбардами и с моноклем в левом глазу и еще один джентльмен, низкий, толстый и совершенно лысый, если не считать черной бахромы волос над ушами, с безупречно белым воротником. Эспер не расслышала ни одного имени, когда Ивэн представлял их. Леди и джентльмен с моноклем едва коснулись ее пальцев, но толстый господин наклонился и поцеловал ее руку, которую она испуганно отдернула.

Ивэн коротко рассмеялся и сказал жене:

— Мистер Дюран — тот самый проницательный джентльмен, который купил моих «Двух солдат». Эспер услышала предупреждающую ноту в его голосе и выдавила слабую улыбку. Они жили как раз на деньги, полученные за ту картину.

— Я восхищаюсь произведениями вашего мужа, мадам, — галантно произнес мистер Дюран, сверкая двумя рядами ослепительно белых зубов. — Я верю, что у него великое будущее.

— Большинство так не думает, — заметил Ивэн с язвительным смешком.

— Мой дорогой Редлейк, — вяло произнес джентльмен с моноклем, — я посоветовал бы вам изучать мастеров. В Америке их, конечно, нет. Я имею в виду французских мастеров: Давида, Богеро, Кабанеля. Они могли бы многому научить вас.

Лицо Ивэна застыло в угрюмом презрении, так хорошо знакомом Эспер.

— Вы не правы, — возразил он. — Если человек хочет стать художником, он не должен смотреть на чужие картины.

О, ну почему он так всегда ведет себя! — подумала Эспер. Джентльмен пожал плечами, еще раз оглядел галерею и, взяв своих дам под руки, с холодной улыбкой двинулся к двери.

Мистер Дюран осуждающе покачал головой, хотя в его глазах сверкали насмешливые огоньки. — Вам не следовало так обращаться с нашим ведущим критиком. Мне стоило стольких трудов затащить его сюда. Он разнесет выставку в пух и прах.

Рот Ивэна скривился, он поднял руку и вновь опустил ее.

— Я всегда могу вернуться к своим пасторалям. Они хорошо продаются, если я рисую достаточно роз, локонов и голубей.

Мистер Дюран улыбнулся:

— Полно, мой друг, все не так уж плохо. Вы модернист, я думаю. Вы изображаете свои впечатления от действительности так, как вы ее видите, а не так, как она представляется остальным. В Париже есть очень молодой художник, Клод Моне, он поступает так же. Но, в отличие от нашего сбежавшего критика, я не призываю изучать французов или не изучать никого. Теперь, когда изобретена фотография, больше нет нужды точно воспроизводить действительность в живописи, и мы можем забыть все, кроме двух назначений искусства. Это толкование реальности и истинное чувство, что в полной мере, на мой взгляд, присутствует в ваших работах.

Наступило молчание. И Эспер, обрадованная столь лестной оценкой, подняла глаза на своего мужа. Его губы раскрылись, а дыхание участилось.

— Благодарю вас, — тихо проронил Ивэн, — вы сказали все за меня, — на лице его застыло счастливое выражение.

«Я никогда раньше не видела его таким, — с удивлением подумала Эспер, — никогда он не был таким со мной».

Она повернулась и направилась в центр галереи, где стояло большое кресло с красной бархатной обивкой. Эспер опустилась в него и откинула голову на высокую мягкую спинку. Сердце ее сжалось. Я никогда не смогу сделать его таким счастливым, с тоской думала Эспер. Она вспоминала о последних неделях, с того дня, как заставила Ивэна обсудить их проблемы. Ей казалось, что они стали ближе с тех пор, напряжение в их отношениях уменьшилось. Они несколько раз выходили вместе на прогулку и иногда занимались любовью. Эспер подавляла свои сомнения, браня себя за то, что ожидала слишком многого, так как чувствовала, каких усилии стоила Ивэну их частично восстановленная духовная и физическая близость. Но он больше не писал ничего нового, только лакировал и немного изменял уже законченные полотна.

Эспер повернула голову, ища мужа взглядом. Ивэн прохаживался по галерее с мистером Дюраном, останавливаясь перед каждой картиной и со страстным оживлением что-то объясняя. Сейчас рядом с ними, в том же конце галереи, стояла группа людей. Эспер увидела молодую темноволосую девушку в фиолетовом шелковом платье, подошедшую к коллекционеру. Мистер Дюран познакомил ее с Ивэном. Ивэн наградил девушку чарующей улыбкой, и Эспер заметила, как та, польщенная вниманием молодого художника, кокетливо рассмеялась, изящно касаясь его руки.

«Это никуда тебя не приведет, моя овечка, — подумала Эспер, — что бы ты ни возомнила, если только он не захочет рисовать тебя. И даже тогда…»

Она оторвала взгляд от этой троицы, и вдруг ее скрутил приступ тошноты. Галерея с висящими на стенах цветными полотнами завертелась бешеной каруселью. Эспер задержала дыхание, и желудок успокоился. Она облизала губы и крепко прижала ко рту платок.

«Боже мой, еще и это! — подумала она с сарказмом. — Очевидно, действительно ЭТО».

Эспер повернула голову налево, снова посмотрела на картину с «Очагом и Орлом». «Высшая степень выносливости — следовать за своим мужем повсюду». Но предположим, что ему это не нужно. Что тогда? Что бы ты делала тогда, Фиб? Боролась за то, чем никогда по-настоящему не обладала?

Картина Ивэна оставалась безмолвной.

Мистер Дюран купил небольшую акварель с болотной травой и написанную маслом картину с изображением деревенской школы. Ивэн получил за них триста долларов, что было очень кстати, поскольку остальные полотна остались непроданными. Надменный джентльмен должным образом разгромил Ивэна Редлейка в своей газете, и ни один из критиков не потрудился зайти на выставку.

Непроданные картины заняли место в студии на чердаке, а Ивэн исчез на всю ночь. Вернулся он на следующее утро в одиннадцать, довольно трезвый, но с сильным запахом виски. Как и в подобном же случае накануне их свадьбы, он не дал никаких объяснений, но Эспер видела, что муж в хорошем настроении. Ивэн поцеловал ее, когда она молча встретила его на лестничной площадке. Он принес ей в подарок литую серебряную брошь странной треугольной формы с камнем, напоминающим по цвету кошачий глаз. Эспер, изумленная и обрадованная его вниманием, поблагодарила Ивэна, подумав про себя, что вещь очень странная. Но он, приколов брошь к ее фартуку, восхитился:

— Очень идет тебе, моя дорогая. Серебро и коричневое с зеленым, совсем как твой родной Марблхед.

— Марблхед кажется мне таким далеким, — сказала она непроизвольно.