Марина Струк - Обрученные судьбой

Что она и сделала в итоге. Просто повернулась и провела губами по его холодной коже, слегка грубой от намечающейся щетины. А потом ее опалил огонь его твердых губ, его поцелуя, и она застонала тихо, чувствуя, как разгорается внутри ответное пламя.

Ксения даже не видела, куда движутся их сани, не поняла, когда они остановились, осознав это только тогда, когда Владислав перестал сжимать вожжи ее ладонями, а обхватив ее руками, поднял на ноги в санях и после, так же не прерывая поцелуя, вынес из них, прижал спиной к чему-то твердому. Она оторвалась тогда на миг от его губ, огляделась мельком, отмечая, что они свернули в лес, скрываясь от лишних глаз, совсем как тогда, шесть лет назад, и снова притянула его к себе, целуя его прямо в улыбку, появившуюся у него на губах при виде выражения ее лица.

Владислав рванул пуговицы у нее на груди, проник под мех верхней одежды, скользнул ладонью по ее спине, прижимаясь к ней всем телом, вжимая ее в ствол дерева. И она сама прижалась к нему теснее, словно желала слиться с ним одно целое, как мечтала долгими ночами все эти годы, цеплялась в его плечи, царапая ткань кунтуша у него на спине.

Вдруг Владислав замер, оторвался от ее губ и, медленно проведя губами от рта вдоль ее скулы, прошептал ей в самое ухо:

— Замри, моя драга…

Теснее вжал в дерево, словно пытаясь вдавить ее в широкий ствол. В наступившей тишине Ксения вдруг отчетливо услышала, как фыркнули и замолкли напряженно лошади, замерли на месте, как застыл сейчас Владислав, прикрывая ее своим телом. В морозном воздухе, казалось, разлилась опасность. А после тишину, нарушаемую только отдаленным звуком бубенцов с полей, расположенных сразу же за кромкой леса, где стояли их сани, разорвал какой-то странный звук — словно чье-то тяжелое дыхание донеслось до уха Ксении, и она широко распахнула глаза, угадывая, чье именно сопение она расслышала.

— Вепрь? — тихо, едва слышно прошептала она, и Владислав чуть качнул головой в знак согласия. Судя по все увеличивающемуся звуку сопения и треску веток, сквозь которые в тот момент продирался зверь, тот был уже совсем близко. Ксения знала, что вепрь полуслеп, что почти не видит перед собой, доверяя только ушам и носу, потому как и кони, следуя инстинкту замерла, затихла, зная, как может быть опасен этот зверь, особенно в эту пору течки у самок, когда вепри-самцы становятся более агрессивными.

— Секач, — прошептал ей в ухо Владислав, глядя за дерево на крупного вепря с загнутыми клыками, что уже показался из-за кустарников. — И здоров… Замри, моя драга… замри, он мимо пройдет.

И Владислав не ошибся. Вепрь продрался через заросли ветвей, стряхивая себе на холку с их переплетения снег, замер на миг, прислушиваясь к отдаленным звукам, шедшим со стороны полей, а потом вдруг повернул с первоначального пути мимо них и спустя время скрылся в глубине леса. Плечи Владислава опустились вниз, губы дрогнули слегка у уха Ксении, чуть касаясь его. А потом он отстранился, провел пальцем по ее распухшим губам.

— Едем обратно? А то как бы ненароком еще кого не встретить нынче в лесу! Не хватало еще!

На обратном пути молчали, даже головы друг к другу не поворачивали, словно глаза в глаза боялись заглянуть. Но когда Владислав помогал ей выходить из саней уже на дворе Замка, задержал ее ладошку в своей большой ладони долее положенного, заставил взглянуть на себя.

— Надеюсь, пани довольна катанием? — а потом уже тише и только для нее. — Пан бискуп смотрит за нами, гляди-ка, из окна. Махнем ему ладошкой? Уж не того, что в лесу было он ждет, а, пани Катаржина? Что в головах ваших за думы бродят ныне? Какой сговор на сей раз? Видел я, как вы шептались давеча в зале да улыбки дарили друг другу. Увы, мои любезные, не суждено! Следующим утром я покидаю Замок. Игры свои ведите без меня! И помни — сроку у тебя до дня Трех Королей, не долее.

— Никакого сговора, Владислав, — отбросив в сторону условности, забыв, что стоят на ступенях крыльца на виду у всех проговорила Ксения, а потом подняла ладонь и провела по его холодной от мороза скуле, лаская. — Я желала то, что было там, в лесу. Только я и никто иной. Я решаю о том. И ты. Никто иной… И между днем и следующим утром всегда бывает ночь, разве нет?

Он долго смотрел ей в глаза, а потом поймал ее ладонь и коснулся губами ее тыльной стороны, обжигая своим поцелуем, снова пуская в ее жилы жидкий огонь, охватывающий ее тело. Сердце Ксении билось так громко, что ей казалось, этот стук должны непременно слышать все, кто стоял тогда во дворе, и кто позднее сидел рядом с ней за ужином, когда она нечаянно ловила на себе пристальный взгляд Владислава поверх голов трапезничающей шляхты. И то, что она распознавала в этом взоре, невзирая на расстояние разделявшее их, заставляло ее кожу гореть огнем.

Потому Ксения и не удивилась, когда в конце ужина к ней обратился Добженский, снова вызвавшийся проводить ее в большую залу после трапезы. Он так тихо проговорил свои слова, что она даже решила сперва, что ослышалась.

— Некоторые взгляды могут обжигать. А некоторые поступки не только обжигают, но и оставляют большие ожоги, если не сжигают дотла. Не надо так глядеть на меня, пани, гневно. Я не враг, пани, и мне больно и горько, что пани столько делает для того, чтобы встать в глазах шляхты подле пани Кохановской.

Ксения замедлила шаг, пропуская вперед тех, кто шел чуть поодаль и мог услышать их разговор, а потом спросила едко:

— Что до того пану Добженскому? Что за дело ему до моего имени и о том, что за толки пойдут обо мне?

Он неспешно развернул ее к себе лицом, выждал, пока последние шляхтичи скроются в дверном проеме, оставляя их в этой проходной зале одних, а потом проговорил:

— Мне есть до того дело. Я знаю пани иной, не такой, как она говорит о себе ныне — светлой, доброй паненкой. И мне есть дело, что имя пани будут трепать языки. Ибо они недостойны даже произносить его. Но как мне защитить пани, коли она сама не думает о том? Пани не надобно…

— Я сам решу, что мне надобно, пан Добженский. Благодарю пана за заботу обо мне и имени моем, но пусть пан поверит мне, я ведаю, что делаю.

— А я бы желал, чтобы пани позволила мне то… — он вдруг коснулся одного из ее локонов, выскользнувших из-под сетки, в которую были уложены узлом косы. — Я бы желал всем сердцем, чтобы пани позволила мне заботиться о себе, чтобы позволила разделить мне с ней жизненный путь…

— Нет, я прошу пана, — Ксения подняла руку и положила пальцы на губы Добженского, вынуждая того замолчать. — Не надо, пан Тадек… не надо…

Он смолк, прикрыл глаза на миг, пытаясь скрыть эмоции, что промелькнули в их глубине в этот момент, а когда открыл их снова, уже был готов улыбнуться ей, как прежде, легко и непринужденно, взял ее под руку и продолжил путь.