Марина Струк - Обрученные судьбой

1. Утверждение (лат.) Конфирмация — обряд Католической церкви, другое название таинства миропомазания

2. Первый день поста в католичестве

В гридницу медленно вползал утренний свет, разгоняя из углов тени предрассветного мрака. Ксения погасила две сальные свечи, стоявшие в глиняных плошках на столе, аккуратно сняла нагар, освобождая фитиль. А потом снова села на свое место за столом, положила голову на сомкнутые на столешнице руки, словно на подушку.

Только-только со двора уехал отряд, увозящий из вотчины маленького Андруся обратно к отцу. Ровно в назначенный Владиславом день Ксении пришлось, пряча от сына подозрительно блестевшие глаза, натянуть на того верхнюю одежду, спрятать под шапку с меховым околышем маленькие ушки от мороза, который будет стараться ущипнуть их побольнее в это холодное утро. А потом обнять его на крыльце перед дорогой в последний раз, прижать к себе его тельце.

— Ну, мама, — смущенно выпростался из ее объятий Анджей, стыдясь этой нежности на глазах у пахоликов, уже сидящих в седлах и готовых к отъезду. Ему казалось, что совсем негоже паничу на глазах у воинов подобное творить. Ксения не стала его удерживать, отпустила из своих рук с грустной улыбкой, перекрестила, когда Ежи уже усадил панича в седло перед собой, намереваясь проводить его до границы своей земли. А еще он ехал вместе с паном Добженским и пахоликами в это утро, чтобы разведать то, о чем вот уже пару дней плакало сердце Ксении.

Он взглянул на Ксению, кутающуюся в шерстяную шаль, встретился с ней взорами и кивнул, мол, помню, разведаю у Добженского, о чем разговор вели тогда. И Ксения улыбнулась ему одним уголками губ в ответ, а потом повернулась к пану Тадеушу, что спешился вдруг и быстро подошел к крыльцу.

— Пан Владислав велел спросить пани Катаржину, когда уезжать со двора будем: есть ли у пани слово для пана ордината? — тихо произнес он, чуть склоняясь к ней, чтобы слышала его только она и никто иной.

Сначала Ксения не поняла, о чем толкует тот, а потом сжала губы, пытаясь сохранить хладнокровие, борясь с острым желанием обмануть ныне Владислава и тем самым выиграть пусть немного, но времени на то, что переломить ход событий в свою пользу. А потом головой качнула, отказываясь от своего замысла:

— Мне нечего пану сказать. И скрыть от него тоже нечего. Нет ничего.

Добженский коротко кивнул, поклонился ей на прощание, а потом так же быстро занял место в седле, громко гикнул и повел за собой отряд прочь со двора вотчины, не оглядываясь на стройную фигурку на крыльце. Ксения недолго смотрела вслед отъезжающим — не позволил мороз. Как только последний всадник выехал за ворота, и те запахнул холоп в овчинном тулупе, ушла в тепло дома греть замерзшие ладони у огня печи.

В гриднице было пусто и тихо: Збыня и Маруся ушли на задний двор собирать яйца да молока надоить к завтраку, а пани Эльжбета еще спала. Никто не нарушал одиночества Ксении, она еще долго ходила из угла в угол, пытаясь успокоить мятежное сердце, прежде чем опуститься на лавку. Раз за разом она прокручивала в голове тот злополучный разговор, что тогда состоялся здесь же, в гриднице.

— Что ты ахаешь, Збыня? Ну-ка, прибери тут быстро! — приказал Ежи холопке, а сам повернулся к мальчику. — Ты о чем толкуешь, Андрусь? О какой такой пани, что жить в Замке будет?

Ксения опустилась на табурет, что рядом стоял, даже не обращая внимания на заляпанную тестом одежду, внимательно слушая каждое слово. Сначала Анджей, перепуганный реакцией матери на свою реплику, говорил тихо и медленно, а потом успокоился, стал рассказывать.

Как-то раз перед самым отъездом Анджей устроил с Янушем, его братом Ляшеком и еще парочкой маленьких шляхтичей, что недавно в Замок с родителями приехали, игру в прятки. Надо было так укрыться в Замке, чтобы Януш, уже знавший вдоль и поперек хозяйскую половину, не сумел отыскать. Вот и забрался Анджей далеко за пределы северного крыла Замка, укрылся в мастерской гафорок {1} . Те как раз на обед спускались в людскую, потому, вернувшись, принялись за свои работы, даже не зная, что за столом с рулонами тканей скрывается маленький панич. И разговоры продолжили, что до того вели. Так Анджей и услышал, что гафорки расшивают для пана ордината жупан из светлой ткани жемчугом, в котором тот «к алтарю распрекрасную пани какую поведет». Как закончат жупан, так примутся и за платье для пани, что шьют швеи нынче да которое еще богаче украшать придется, «все пальцы переколют иглами», жаловались друг другу мастерицы, что за работой сидели. «Так и не управиться никак за срок поставленный», говорили они.

Анджей всегда запоминал то, о чем говорили в его присутствии, если ему интересно то было, если новое для него в речах звучало. А про отца он любил послушать вдвойне, узнавая его по чужим словам. Хотя чаще ему так рассказывали про того, глаза в глаза, не как холопки — украдкой. Потому и запомнил толки те, и то, как краснели и ахали гафорки, когда он, утомившись сидеть в своем укрытии, вылез из-за стола да бросился прочь из мастерской.

— Ах ты, такой-сякой! Чужие толки слушать тайком! — разозлился Ежи, больно дернув за волосы Анджея, и тот насупился.

— Я невольно! — надул губы тот.

— За невольно бьют больно! — ответил сурово Ежи, а потом стал сосредоточенно выбивать из чубука остатки табака, собираясь с мыслями. Услышанное удивило не только Ксению. Он сам был растерян подобным поворотом. Неужто ошибся он в сердце мальчика своего? Неужто перегорело?

— Знать, правда, что пан тата в Замок пани какую приведет, и жить та будет с нами? — спросил мальчик, отводя глаза. — Не желаю того! Пусть все так будет, как есть! Зачем она там?!

— Желаешь, не желаешь, а пока под кровом отца живешь, должен чтить его и его решения, — напомнил Ежи. — Разве не то я тебе говорил всегда? Слово отца — закон для тебя! И чтоб я слова «не желаю» не слыхал боле от тебя! Гляжу, балует тебя пан ординат всех меры. Розги на тебя нет у него.

Губы Анджея скривились, по щекам покатились слезы, и Ксения, не выдержав, шикнула на Ежи, подхватила сына на руки, с трудом удержав того в руках, унесла в спаленку. И там, скинув с себя перепачканную юбку, долго лежала подле него, гладила его волосы, успокаивая его плач.

— Ты тоже испугалась дзядку, мама? — спросил после мальчик, погладил материнскую ладонь, лежащую у него на груди. — Он тоже тебя розгами когда-то…?

— Дзадку? — улыбнулась сквозь слезы Ксения. — Нет, дзядку меня розгами не бил. Хотя я получала по спине достаточно за шалости свои…

И стала рассказывать про свое озорное детство, пока Андрусь, утомившийся за первую половину дня, не провалился в глубокий сон. Только после позволила себе выплакать тот страх, что свернулся змеей в груди. Неужто и вправду женится на другой, лишь бы ей больнее сделать? Или — еще хуже — совсем позабыл о ней, и теперь вот новую жизнь начинает, без нее? А потом решили не слишком доверять словам маленького панича — мало ли что придумать да растолковать тот мог. Что он понимает в том возрасте, убеждал Ксению после Ежи в тот же вечер, уговаривал Добженского расспросить.