Марина Струк - Обрученные судьбой

— Ксенька, Ксеня, — сдавленно шептал он ей в ухо, и она разрыдалась в голос, повисла на его руках, поддерживающих ее. Михаил что-то говорил ей, утешая, уговаривая, но она не слышала его — только цеплялась за ткань кунтуша на его плечах, за его плечи, будто боялась, что он сейчас развернется и оставит ее. Он обхватил тогда широкими ладонями ее голову, оторвал от своего плеча и снова взглянул в ее голубые глаза, полные слез.

— Ксеня… Ксеня… Ксения… Вот так дар доля мне уготовила в этой стороне ляшской! — хохотнул Михась, а потом крикнул тетеревом, призывая к себе Федорка, что некоторое время назад был на прицеле у самострела Ксении. — Я ведь не верил в то, что сгинула ты. Не верил. Как поверить, раз могилы нет, как поверить, что сама ушла, по воле своей, рада моя? Ксеня моя…

Он провел ладонью по ее волосам, а потом вдруг нахмурился, словно недовольный чем-то, но не стал говорить ей ныне ни слова, а повернулся к Федорку, что протиснулся сквозь ельник к ним, да так и оторопел, взглянув на стоявшую перед Михаилом пани, перекрестился трижды.

— От гляди, Федор, кого нам тут явили! — хохотнул Михаил чуть нервно. — Думали, какую лиходейку в Москву увезем, а тут вона как.

— Лиходейку? — переспросила Ксения, но Михаил даже не повернулся к ней, поджал губы. Ожесточились его черты, на лицо холод набежал. Но из рук сестру не выпустил — сильно сжал ее ладошку в своей, не позволяя ей отойти от себя.

— Что делать будем, Федор? — спросил тот у своего товарища, не обращая внимания на Ксению, а потом сам ж себе и ответил на заданный вопрос. — Ее животину поймай, поедем в корчму с ней. Сам же людей возвращай, раз сама в руки пришла.

— Михась, — позвала брата Ксения, а после тронула за плечо, когда тот не повернулся к ней, призывая взглянуть на себя. — Михась, каждый корчмарь ведает в лицо меня окрест. Не надобно, чтоб видели нас покамест вместе тут. Не к чему тебе то. Тут недалече сторожка есть лесная. Там и очаг, и еды немного, и на ночлег можно лечь. Туда надо ехать.

Михаил долго смотрел в ее лицо, будто не узнавал ее ныне, а потом кивнул коротко и повторил ее слова Федорку. Ксения сперва удивилась тому — разве тот не слышал ее слов, а потом как огнем опалило. Все слышал Федорок. Каждое слово. Только привык к тому, что не может женщина дело говорить и следовать будет словам Михаила, не ее.

— Веди, Ксеня, — приказал Михаил, но руки ее не выпустил и на Ласку, которая вернулась к ельнику по свисту Ксении, не позволил сесть, передал поводья той Федорку, что с ними шел, чтобы дорогу узнать. Так и пошли: сперва Ксения, подобрав длинные юбки, едва не падая в снег, затем Михаил, держащий крепко ее руку в своей ладони, а замыкал это шествие Федор и Ласка, недовольная властью незнакомца над собой.

Вскоре вышли к небольшой сторожке, что стояла на поляне, той самой, где когда-то заночевали после нападения волков Лешко с Ксенией. Михаил кивнул Федору, и тот быстро скрылся в темноте постройки, надежно привязав Ласку. Потом вышел и кивнул в ответ, подтверждая, что нет никого в доме, можно идти внутрь, а сам растворился в глубине леса, спеша привести сюда людей своего боярина.

— Зачем проверял? — спросила удивленная Ксения. — Думаешь, обмануть могу?

— Свыкся я, в Ляхии же, — коротко ответил Михаил, помогая ей переступить через высокий порог сеней, шагнуть во мрак единственной комнатки. А потом снова посмотрел на нее тем же странным взглядом, что она заметила на себе, когда Ласку к себе свистом звала: внимательный, проникающий в самое нутро.

Михаил прошел к очагу, разгреб старые угли и золу, а после налущил щепы ножом из полена да принялся огонь разжигать, желая отогреться от мороза, наполнить эту комнатку теплом до того, как сюда придут его люди, что рассыпались по округе, словно горошины по столешнице, невольно рассыпанные рукой холопки. Ксения присела на узкий топчан, поднесла замерзшую руку ко рту, пытаясь согреть ту своим дыханием. Молчание, стоявшее в комнате, давило на нервы. Она смотрела в спину брата и не могла понять, отчего ей так не по себе ныне.

— Покажи мне, — вдруг глухо произнес Михась. — Обнажи спину. У моей сестры отметина с рождения есть под лопаткой. Покажи мне ее.

И Ксения не стала возражать — скинула жилет из лисы, распустила шнуровку и стянула с плеча платье и рубаху, обнажая часть спины в нужном месте.

— Не веришь, знать? Гляди же, вот эта отметина, — она повернулась боком к оглянувшемуся Михаилу, демонстрируя родинку. — А еще у сестры твоей шрам есть на виске, вот тут, у волос. Это муж, выбранный ей родней, оставил на память. Показать его? И на ладони шрам есть от огня. Тоже дар от боярина Северского. И его показать? Боярина Северского след любви, что едва не сгубил меня, что душу свою замаравшей грехом назвал перед всеми меж тем.

— Доле! Доле! — взревел Михаил, вскакивая на ноги. — Супружника тебе Господь дал. Да и сама делов наворотила тогда. Не дурила бы, и за Северского не отдали бы!

— Знать вот как? — крикнула в ответ Ксения. — Сама виновна в том, что не уморил тот меня едва, верно? Неужто не видел, как мне худо там, когда приезжал в земли его? Неужто не видел, что в мороке меня держат? Поверил, что сестра разума лишилась?

Михаил тут же отвернулся от нее, закрыл лицо руками. Невольно Ксения попала в самую глубокую рану в его душе. Он до сего дня винил себя, что не увез тогда сестру из вотчины Северского или хотя бы не задержался там, чтобы разобраться в происходящем. А просто сбежал тогда, чтобы не видеть и не слышать, чтобы забыть о том видении, что предстояло перед ним тогда.

— Зачем ты приехал сюда? — прервал поток его сожалений голос сестры, и он обернулся к ней. Ксения забралась на топчан с ногами, накрыла колени подолом юбки, прятала холодные ладони под мехом жилета. Одна из кос лежала на груди, другая пряталась за спиной — роскошное золото, которое он помнил с малолетства. Голубые глаза в упор смотрели на него, стараясь подметить каждую промелькнувшую эмоцию на его лице в полумраке комнатки. Ляшская одежда — платье из шерсти со шнуровкой на груди, рубаха выглядывающая из выреза платья, жилет лисий и шапка из того же меха, что тут же подле на топчане лежала. И мягкий говор этой земли, что отражался почти в каждом слове, та интонация, с которой она выговаривала их — так несхожий с его говором и так резавшим ухо нынче.

Это была и Ксения, и не его сестра одновременно, потому что схожа была с той, что в памяти была жива, лишь лицом и только.

— Зачем ты приехал в эти земли? — настойчиво повторила сестра, и он поджал губы, недовольный ее тоном и упрямством, с которым она повторила свой вопрос. И взглядом ее он тоже был недоволен ныне — прямым и пристальным. — Ведь не за мной же. Я видела, как дивился ты, когда лицо мое увидел. Но разве не за мной охоту свою вели?