Роберта Джеллис - Гобелены грез

Того же типа команды прозвучали вдоль всего фронта и стена выпрямилась. Лишь несколько латников, обуреваемых жаждой крови, продолжали бежать за улепетывавшими горцами. Они очень скоро растворились в их гуще, лишь один или двое вернулись в строй. Каждый из латников был предупрежден об опасности, но Хью нимало не удивился, что нашлись ослушники, которые начисто забыли о том, что такой отход может быть не более чем уловкой, нацеленной на то, чтобы внести сумятицу в ряды обороняющихся. В иное время он скорее даже удивился бы, что таких сорвиголов оказалось мало, однако на этот раз никакой загадки в этом не было: большинство из латников либо были уже, как и он сам, сыты по горло бессмысленной резней, либо предпочитали поберечь силы, не желая тратить их попусту на погоню за оборванцами, с которых и взять-то было нечего.

Устало думая об этом, Хью окинул хозяйским взглядом вверенную ему часть крыла. Боевые порядки изрядно поредели, и раненых в них было, пожалуй, не намного меньше, чем перед ними, если судить по стонам и болезненным вскрикиваниям, доносившимся с той и другой стороны. Далеко не все шотландские стрелы летели мимо, а дружинники под короткими кожаными безрукавками и круглыми щитами были, понятно, гораздо уязвимее для пик и копий, чем Хью под крепкой кольчугой с длинными рукавами и подолом, прикрывавшим ноги чуть ли не до половины икр. Во всяком случае с такими потерями еще можно было мириться. Однако слева слышался какой-то подозрительный гомон, который заставил Хью насторожиться: что, если шотландцы перегруппировываются за лесом?

Хью окликнул Люсиуса, желая предупредить его об этом (тот выдвинулся влево на самый край крыла вместе со своими людьми, чтобы прикрыть возникшую в ходе боя брешь), но рыцарь уже сам кричал ему что-то, показывая рукой направо. Хью посмотрел в сторону холма и увидел там разворачивавшуюся на ходу резервную конницу, всадники скакали во весь опор, размахивая мечами и громкими окриками расчищая себе дорогу среди пеших латников. Секундой позже глаза Хью уловили причину такой спешки: более двух, возможно, даже пять десятков всадников в сопровождении нескольких сотен пехотинцев предпринимали фланговую атаку.

— По коням! — взревел Люсиус, и йомены, приглядывавшие за лошадьми, мгновенно доставили скакунов по назначению. Хью уже держал в руках уздечку Руфуса, когда его вдруг прошиб холодный пот: что, если Люсиус забыл в горячке боя о том, что их главная задача — удерживать фронт? Он, однако, тут же забыл об этом, когда, став ногой в стремя, не взметнул, в лишь затащил, да и то с огромным трудом, в седло свое тело. Мускулы отказывались повиноваться, он даже не подозревал, что устал до такой степени.

Пришлось тем не менее забыть об усталости. Глянув вперед, Хью увидел, что сэр Люсиус действовал отнюдь не под влиянием порыва. Из того самого леса, о котором он собирался предупредить рыцаря, вылетела вторая группа всадников, которая мчалась теперь прямо на их фланг. Хью крикнул капитанам, чтобы те не усердствовали и оставили побольше людей в пешем строю — их и так едва хватало, чтобы держать крыло монолитным — и махнул рукой Люсиусу и сидевшим уже в седлах, чтобы те выдвигались вперед. Вражеская конница приблизилась достаточно, чтобы можно было разглядеть, что вооружена она копьями, и Хью громко выругался. Если они не успеют отсечь конницу, она мощным ударом вспорет крыло, и тогда его людей переколют, словно свиней.

— Вперед! — крикнул Хью. — Развернитесь в линию и вперед!

Сам он тоже бросил Руфуса в галоп, направляя его в самый центр приближавшейся лавы. Оттуда донеслась чья-то команда, и Хью успел еще подумать: открывают фронт, чтобы ударить с флангов, но на маневры уже не было отпущено времени ни противнику, ни его людям. Хью иглой вонзился во вражеский строй, срубая мечом одно из копий и отбивая щитом второе. Это удалось ему только из-за того, что оба копья оказались скверно направленными — не потому, что вражеские всадники плохо знали свое дело, просто невозможно было действовать иначе: наклони они копья ниже, обязательно задели бы друг друга или же коней.

Хью, проскочив мимо этой пары, коршуном набросился на третьего, который не успел опустить копье, поскольку мчался слишком близко за передовой линией. Шотландец взвыл от боли и этим дал знать Хью, что его меч не разминулся с целью, но молодому рыцарю и в голову не пришло уточнять детали. Ему оставалось лишь уповать на то, что он вывел все-таки врага из строя, поскольку ловил уже следующее копье на свой щит. И у этого угол наклона оказался неверным, и Хью успел наклониться в седле, пропуская его над собой и с трепетом ожидая удара в приоткрывшийся бок. Расчет, однако, оказался верным: копье лишь болезненно царапнуло по боку, скользнуло по задней луке седла, и позади послышался громкий вопль, затем — по другую сторону — второй. Хью мрачно ухмыльнулся. Оборачиваться не имело смысла, и так понятно было, что случилось: копье, скользнув над ним, угодило в того шотландца, которого он уже успел ранить мечом; второй вопль вырвался из уст того, кто вместо врага отправил на тот свет соратника.

Парой секунд спустя ему стало уже не до ухмылок: копье, посланное справа, ударило изнутри в его щит, которым он пытался отбить другое копье, направленное слева. Альтернатива, которую пришлось решать в течение долей секунды, была простой и понятной до ужаса: то ли лишиться руки, то ли избавиться от щита. Последнее, само собою, означало, что его левый бок, лишенный защиты, будет изрублен в мелкие куски на протяжении нескольких последующих минут. Решение, однако, принял не кто иной, как Руфус, воспользовавшийся возможностью проявить инициативу. Конь, яростно заржав, изо всех сил ударил задними копытами, и копье вылетело из щита. В ту самую секунду, когда Хью почувствовал острую боль, молнией пронзившую его плечо, позади болезненно вскрикнул шотландец и громко всхрапнула лошадь. Не задохнись Хью в тот момент от боли, он, вероятно, поблагодарил бы вслух верного скакуна: удар его копыт, судя по всему, не только раздробил ногу всадника, но и переломал ребра его лошади.

Руфус тем временем вынес его в тыл неприятельской лаве. Повернув коня, Хью увидел, что вражеские всадники в большинстве своем уже сломали или бросили свои копья. Он увидел также, что на подмогу ему и его людям спешат всадники Пепереля, хотя там, в центре, бой еще продолжался. В этот момент Руфус взвился на дыбы, яростно фыркая и молотя передними копытами. Лошадь шотландца шарахнулась в сторону, подставляя всадника под удар клинка Хью. Рыцарь, взмахнув мечом, скривился от боли, и удар не достиг цели. Хью инстинктивно принял на щит контрудар противника — раненая рука отказывалась повиноваться — и рванул поводья, отворачивая коня в сторону. Он узнал герб соперника, и этого оказалось достаточно. Ранить или — Боже упаси! — убить Генри Хантингтона, принца Шотландского? Нет, что угодно, только не это! Все еще шипя от терзавшей его боли, он тем не менее невольно улыбнулся, когда услышал, какими словами поносит его вконец разозлившийся принц. Бедняге Генри невдомек, что ни один из рыцарей северных графств не станет с ним связываться, если узнает вовремя; сиятельному рыцарю придется изрядно попотеть, чтобы отыскать хоть кого-нибудь, кто согласится скрестить с ним меч.