Роберта Джеллис - Гобелены грез

— Нет, любимая, — сказал он. — Нет, эта одна ночь может стоить нам всех остальных встреч. Что ты скажешь дяде, если он спросит, где ты была? Ты не можешь лгать, а сказать правду — значит настроить весь Джернейв против меня. Иди оденься, дорогая, и не плачь, жизнь моя. Я не хочу, чтобы боль при виде твоих слез, оставалась единственной памятью о тебе.

Эти слова остановили Одрис, она перестала умолять его, утерев совсем по-детски, кулачком слезы. Хью улыбнулся ей:

— В любом случае, моя глупышка, еще слишком рано для слез. Надеюсь, что Тарстен будет возвращаться той же дорогой. Правда, он может не захотеть снова остановиться и отдохнуть в Хексеме, но тогда он точно заночует в аббатстве. Неужели ты думаешь, что я упущу случай и не отплачу твоему дяде за его гостеприимство, не прискакав в Джернейв и не сообщив ему о решении короля Дэвида? Вот видишь, мы расстаемся совсем ненадолго. Возможно, в тот день я не смогу тебя обнять, но из всех наслаждений самое величайшее для меня — это смотреть на тебя, слышать твой голос и всем сердцем чувствовать, что ты моя.

— Надеюсь это так, — подтвердила Одрис, смеясь и плача, ибо глаза ее снова наполнились слезами. — А я сейчас подумала, что мы можем разговаривать друг с другом, даже тогда, когда расстанемся.

— Разговаривать! ? Но как?

Хью был удивлен. Одрис рассказала ему о предвидении, которым якобы обладали ее гобелены, и о том, как отец Ансельм объяснял все, что она на них изображала. Хью воспринимал объяснение гораздо лучше, чем другие, потому что очень увлекался животными и мог понять символы которые она изображала. Но он также заметил, как простой люд с суеверным страхом глядел на нее при встрече. И от этого неожиданного намека, что они смогут разговаривать, даже расставшись, у Хью побежал мороз по коже.

— Мы оба можем читать и писать, — начала Одрис, а Хью рассмеялся и схватил ее руками.

Только Одрис могла назвать переписку как «разговор друг с другом, когда расстанемся». Это ее беда, подумал он, что люди ее не всегда понимают.

— Почему ты смеешься? — спросила Одрис. — Ты можешь писать мне, а я тебе, и это не покажется странным даже моему дяде, ибо я объясню ему, что попросила тебя сообщать, что происходит между королем Дэвидом и архиепископом, а также, как ты оцениваешь настроение шотландцев и прочие дела.

Она помедлила, а лицо Хью скрылось в ее волосах, и когда он целовал ее шею, ухо, подбородок, она беспокойно спросила:

— Разве я плохо придумала?

— Это самое лучшее предложение, которое я слышал с тех пор, как твой дядя попросил меня выезжать с тобой, — заверил Хью, все еще задерживая ее в объятиях и целуя в паузах между ее словами. — Я смеялся только из-за того, что ты странно говоришь о простых вещах и немного удивляешь меня. — Он слегка отпрянул назад, чтобы получше посмотреть на ее лицо, потом шагнул вперед и поцеловал мягко и долго в губы. Потом вздохнул и выпустил Одрис из своих объятий:

— Я спущусь, оседлаю твою лошадь, Одрис, и приведу ее к тебе. А теперь одевайся, дорогая. Ты должна быть дома еще до сумерек.

Одрис послушно кивнула и позволила ему уйти. Тяжелое бремя страха свалилось у нее с плеч. Она увидит Хью снова, даже если совсем недолго, но что было самое важное для нее, так это то, что она не будет долго находиться в неведении и гадать, что произошло с ним. Этот страх висел над ней, словно черная завеса, когда она думала, что Хью может умереть и она годами не узнает об этом или, что еще хуже, он будет ранен, а ей об этом будет тоже не известно. Хью вернулся, ведя ее лошадь, а Одрис стояла на небольшом косогоре над той площадкой, где был расположен их шатер. Она собиралась уходить, и, хотя была печальна, страх, заставляющий ее цепляться за него со страшной силой, уже прошел.

— Переписка… — тихо сказала она. — Я думаю, как получше это устроить. У тебя нет слуги. Я дам тебе одного. Он прибудет в Хексен с твоими людьми утром.

— Я не могу позволить себе держать слугу, — сказал Хью, нахмурившись. — Не беспокойся. Я могу послать с письмами одного из людей Тарстена.

— Слуга не будет тебе стоить ничего, кроме еды для него и корма для лошади, — спокойно ответила Одрис. — Разве это так много? — Она дотронулась до руки Хью. — Я не хочу, чтобы письма прекратились, когда ты с Тарстеном возвратишься в Йорк. Я должна знать, что ты узнал о своей матери в Дареме и как ты поживаешь. — Она видела, что он собирается воспротивиться ей, и покачала головой. — Помни, что говорила тебе о семье твоей матери: кто-то, кто беспокоился о ней, не зная, где она скрывается, должно быть, тоже страдал и плакал все эти годы или думал, что участь, еще худшая, чем смерть, постигла ее, и она совсем забыла бедную, горемычную душу вдали от нее.

— Ты не должна думать, что я забуду тебя, — сказал Хью, притянув Одрис к себе. — Во имя Господа и его Пресвятой Матери и всех святых, ты — моя жена и единственная женщина, которую я когда-либо пожелаю или до которой дотронусь с этого часа и во веки веков. Это верно, правда, не знаю разумно ли, но, если ты так дорожишь мной и будешь обо мне беспокоиться, то слуга из Джернейва лучше знает дорогу домой. Но что ты скажешь тогда своему дяде?

— Человек, которого я имею в виду, — серв [16]. У него нет семьи и близких. Его зовут Морель. Раньше он служил воином в отряде дяди, его жена умерла, и он очень печален. Я много знаю о нем от его жены. Она делала пряжу лучше всех женщин в округе и пряла нити для моих гобеленов. Когда она заболела, я пыталась помочь ей, но могла только лишь облегчить ее боль. Именно тогда я узнала Мореля. Он хороший человек, Хью. Он был очень внимателен и добр к своей жене все месяцы, когда она была беспомощна и бесполезна, — это не свойственно тем, для кого один бесполезный рот — уже бремя. С тех пор, он стал не нужен своим сыновьям, и тоскует по свободе.

Хью кивнул. Человек великолепно подходил ему, ибо хорошо разбираясь в оружии он еще сможет позаботиться и о доспехах Хью, а также его не потребуется защищать. Но что лучшее всего, он не какой-нибудь искатель приключений, который может безрассудно попасть в беду. Кроме того, в отличие от других взрослых мужчин у него нет ни семьи, ни детей, к которым нужно было бы возвращаться. Должно быть, он и не очень стар. Одрис это хорошо придумала.

— Спасибо, — просто сказал Хью. — Что касается оплаты…

— Морель думает, что обязан мне. Я прослежу, чтобы у него был плащ и одежда, подходящая слуге рыцаря. Ты снабдишь его едой и обеспечишь кровом, а когда сможешь, тогда заплатишь. Он будет доволен, уверяю тебя.

Хью кивнул, постоял, глядя на нее, потом внезапно наклонился и сложил руки так, чтобы помочь ей вскочить на коня. Сидя в седле, Одрис наклонилась для прощального поцелуя, потом натянула поводья и пришпорила кобылу. У вершины горы повернула, чтобы посмотреть назад — Хью стоял на том же месте, где она оставила его, и смотрел ей вслед.