Роберта Джеллис - Гобелены грез

Но вино все еще действовало на него, и на душе было тяжело, поэтому ему очень не хотелось идти за Фритой. Мысли об обнаружении «странности» в гобелене, которые он легко гнал от себя в залитом солнцем саду, сейчас стали угрожающими в темной комнате, освещенной тусклым мерцанием ночной свечи в углу и маленькой свечой, которую держала Фрита. Кругом царил полумрак, и желтое тусклое мерцание ночных огней поглощалось огромным залом, оставляя слабый отблеск огня. Хью сжал зубы; несмотря на пусть тусклый, но свет, он ничего не видел, а в полумраке огромного зала звуки храпа и ворочание спящих на их ложах превращались в странный стон и шаги. И следуя за молчаливой служанкой, которая искусно и бесшумно прокладывала путь среди спящих на полу, покрытому тростником, людей, Хью подумал, что он уже не тот человек который впервые увидел Одрис в окне башни полтора года назад.

Раньше у него не возникало желания обладать землей или титулом. Он довольствовался тем, что служил человеку, которого любил. Но сейчас в нем заговорило честолюбие, и он был готов проклинать приемного отца за его немощность и благочестие. Еще не увидев Одрис, он знал в чем его ошибка. Он не идеален, но он раскаивался и сокрушался, когда заблуждался и грешил. Но сейчас он грешил с удовольствием, и он не чувствовал вины и не имел желания признавать себя виновным. Он оглянулся туда, где в конце зала был камин. Там у проема лежали черные кучи, едва видимые в неярком красном свете, которые медленно извивались. Так мог выглядеть только черт. Предупреждали ли его о чем-то? Или Одрис, как и думали о ней люди, была ведьмой? Неужели она околдовала его? Он вспомнил, что писал уже об этом ей.

Хью остановился. Он чувствовал, как медленно и тяжело билось его сердце, но Фрита взяла его за запястье. Он чуть было не отскочил в сторону, но увидел, что она опускала в руке свечу, показывая, чтобы он поднимался по лестнице. Казалось, что может быть проще: сделай шаг и ступи на лестницу. Но голова, одурманенная вином, кружилась, и ему казалось, что перекладины шатаются, и лестница покачивается. Он вновь обрел способность понимать, когда Фрита впереди него устремилась вверх по лестнице только для того, чтобы открыть дверь в комнату Одрис. Яркий отблеск свечи и огонь факела осветили лестницу перед ним, радушно принимая его, и Одрис была там и протягивала ему руку. Чувство подавленности прошло, по всему телу разлилось тепло и в пояснице появилась приятная боль. Перепрыгивая через перекладины, он поднялся по лестнице, одной рукой схватил Одрис, а другой закрыл дверь.

Хотя Одрис была напугана тем, как он схватил ее, но она не противилась ему. Он пробудил в ней страстное желание, как только прижал ее к себе, и она почувствовала у живота его тяжелое копье любви. Она желала его все время, пока они рядом сидели за столом и, соприкасаясь бедрами, отдавали друг другу тепло, и как бы невзначай она дотрагивалась до его плеча и руки. Именно по этой причине она хотела засидеться подольше у дяди; страстно желая Хью, она почти совсем забыла о гобелене. Но ее желание угасло, когда она снова посмотрела на третью часть своей работы. Однажды увидев его, она уже не могла успокоить себя тем, что неправильно поняла смысл. Жестокое намерение единорога было настолько очевидным, что это ужасало ее.

Одрис очень сожалела, что вообще встретила Хью и поняла его желание. До этого дня она жила спокойно. Да, иногда она чувствовала себя неуютно, оттого что она не могла наслаждаться большими радостями жизни — обладать и принадлежать мужчине и детям, но сейчас она знала, что была почти неуязвима для мук, порождаемых страхом и вожделением. Чувства раздирали ее, доводя до сумасшествия. И тогда она призвала свирепого и жестокого разрушителя, который ворвался в ее спокойный маленький мирок. Когда она смотрела на дикое и грозное животное, изображенное на ее полотне, она говорила себе, что найдет способ вылечиться от своего безумия. Она покажет свою картину Хью и расстанется с ним навсегда, и тогда он не сможет разрушить и разодрать Джернейв, и замок, и ее саму, ибо боль, которую она испытывала, терзала ее и страхом, и желанием, разрывая душу на части.

И все же в тот момент, когда она увидела его на лестнице, его странное лицо с широко расставленными блестящими глазами, которые сверкали при свете из комнаты, она почувствовала в теле такой сильный прилив радости, что страх и страсть вместе показались ей маленькими комочками по сравнению с тем чувством, которое заполняло ее, и она протянула ему руку, чтобы поприветствовать его.

И прилив страсти, который наполнил ее, когда она почувствовала его готовность и желание обладать ею и свое собственное желание, заставило ее подумать о гобелене, который необходимо было спрятать от Хью и не показывать ему, пока она не насладится им. Его голова уже наклонилась к ней. Ей пришлось только подставить губы для поцелуя и, когда их губы слились, она повернула Хью так, что его плечо было направлено к стене, где висел гобелен, а лицо — к кровати.

Он опустил руки, чтобы прижать ее поближе к своему «взметнувшемуся копью». Он приподнял ее, потом снова поставил на ноги так, что ее тело терлось о его тело, и он глухо стонал от удовольствия. Одрис обхватила его голову руками, и поэтому, когда он оторвался, чтобы глотнуть воздуха, он должен был видеть только кровать. Ей не пришлось сдерживать его: он и не пытался смотреть по сторонам. Он только поднял ее и пошел с ней по комнате к кровати и затем положил ее. Он даже забыл о Фрите. Одрис только слышала, как открылась и закрылась дверь. Но Хью не оторвал глаз, восхищенно созерцая ее.

Она видела, как он дотянулся до подвязки на его чулках, и протянула ему руки, но он не принял ее приглашения и не присоединился к ней сразу же, как это было в саду. Вместо этого он снял с себя полностью всю одежду. Он смотрел на нее, поглощая ее голодный взгляд, который скользил по его телу. Потом Хью раздел ее. Ему оставалось снять только ночную сорочку, но он медлил, лаская и целуя ту часть ее тела, которую обнажил. Он не поддался ее желанию и продолжал ласкать ее тело даже тогда, когда она была настолько охвачена страстью, что подняла бедра и, полусвисая, обхватила его ногами, желая, чтобы он взял ее. Он встал перед ней на колени, чтобы она могла расслабиться, а он — насладиться ею, но этого было недостаточно. Она вскрикнула, призывая его, и тогда, наконец, он вошел в нее, и оба они стонали и вскрикивали, не утихая и так неистово доходя до кульминации, что скорее это походило на агонию, чем на удовольствие.

Потом они лежали некоторое время спокойно. Хью только было зашевелился, как будто отстраняясь от нее, но сильные ноги Одрис были сомкнуты у него за спиной, и она не отпускала его. Он вздохнул и предал себя теплому сладострастному наслаждению, находясь в ней, не испытывая восторга или приступов страсти. Позже, когда он почувствовал в себе возрастающее желание, он повернулся так, что она оказалась над ним, предоставляя ей возможность устроиться так, как это больше ей нравилось. Прошло много времени. Одрис в начале только крепко сдерживала его, когда он играл с ее волосами ласкал ее бледную, шелковистую кожу, и сильно сгибался, чтобы коснуться губами розовых бутонов, которые украшали ее груди. И их кульминационный момент был, словно любовная, спокойная, легкая дрожь, которая постепенно угасала. Странно, но только это спокойствие разжигало в Хью страсть, острое желание обладать этой женщиной и ничем больше, и это желание преобладало над всем и даже над его жизнью, потому что ему не дорога была и жизнь, если она не будет принадлежать ему.