Жаклин Рединг - Белый туман

В качестве гувернантки Элинор, как правило, не должна была привлекаться к тому, что считалось делом слуг, однако она отбросила условности и охотно бралась за любую работу, какая подворачивалась под руку, лишь бы хоть чем-нибудь себя занять и не вспоминать больше о том, в какое глупое положение она себя поставила перед лордом Данвином.

Элинор до сих пор не могла понять, что же все-таки нашло на нее в тот незабываемый день, заставив решиться на такой смелый и даже дерзкий поступок. Сначала она пыталась убедить себя в том, что она просто была очарована его голосом, таким мелодичным и проникновенным, а также красотой поэмы, крторую он читал ей вслух в то утро. Она и сейчас живо видела перед собой его образ, чувствовала на себе проникновенный взгляд его глаз, слышала певучую гэльскую речь, полную столь глубокого сердечного чувства, что на какой-то миг она забыла, что он взял эти стихи из книги, а не обращался прямо к ней. И лишь позже, лежа по ночам без сна и вновь воскрешая в памяти те волшебные мгновения, Элинор поняла, что действительно хотела, чтобы его слова были обращены к ней - хотела так сильно, что почти сумела убедить в этом саму себя. Как будто такой человек, как виконт Данвин, красивый, благородного происхождения и с загадочным прошлым, способен снизойти до такой, как она! Для него она была не более чем одной из его служанок - и к тому же на редкость глупой.

И как только она умудрилась попасть в такое запутанное положение? Ведь для всего мира за пределами этого уединенного острова она была леди Элинор Уиклифф, наследницей состояния герцогов Уэстоверов. Неужели, если бы они встретили друг друга не здесь, а где-нибудь посреди лондонского бального зала, все могло бы сложиться иначе? Она спрашивала себя, что бы он подумал, что бы сказал, если бы узнал правду.

Даже если бы Данвин закрыл глаза на то, что она состояла у него на службе, рано или поздно ей придется рассказать ему об обстоятельствах своего рождения. Как мог человек вроде него, гордившийся своей родословной, подумать о том, чтобы связать свою жизнь с незаконнорожденной дочерью какого-то аристократа?

Отбросив в сторону тревожившую ее мысль, Элинор обратила все внимание туда, где в нем нуждались больше, - а именно на Джулиану, сидевшую на высоком табурете перед большим столом в центре кухни, помогая Майри раскатывать тесто для новой партии овсяных лепешек к ужину.

К счастью, Джулиана уже справилась с последствиями того ужасного случая на краю обрыва и спустя несколько дней начала принимать участие в приготовлениях к празднику. Во избежание дальнейших осложнений Элинор устроила так, чтобы во время прогулок они никогда не возвращались на ту часть острова. Вместо этого они старались держаться поближе к замку, занимаясь чтением, музыкой, вышиванием и другими предметами, некоторые из которых Элинор использовала для того, чтобы показать Джулиане, как она может выразить себя, не прибегая к словам.

Первое, что предприняла Элинор при помощи Майри и Дональда Макнила, - это заново побелила стены классной комнаты, навсегда скрыв грязноватый зелено-бежевый цвет под девственно-чистым слоем известки. Уже одно это произвело разительную перемену, однако у нее имелись и другие замыслы. Используя натуральные красители, которые применялись местными жителями для окраски шерсти, смешивая и пробуя различные оттенки, они создали целую палитру, чтобы продолжить расписывать комнату. Когда все было готово, Элинор предложила Джулиане самой решить, как и чем украсить стены.

– Это твоя комната, - сказала она тогда девочке, вручив ей несколько кисточек, сделанных из веток березы и старых высохших стеблей трав, вместе с набором остроконечных листьев разной формы и птичьих перьев для рисования. - Ты можешь изобразить тут все, что чувствуешь в душе.

После первых робких попыток нарисовать летящую чайку и скромный цветок Джулиана постепенно вошла во вкус, поместив в центре пейзаж, в котором Элинор позже узнала Трелей - поросшие вереском холмы, суровое северное море и на самом верху замок Данвин, возвышавшийся над бухтой, подобно верному часовому. Девочка проводила за работой долгие часы, впервые на памяти ее наставницы проявляя неподдельный интерес к чему-либо, кроме вида за окном. Пока она рисовала и раскрашивала стены, Элинор читала ей вслух что-нибудь из Шекспира или Вергилия либо отдыхала в тишине, упражняясь в произношении гэльских слов, которым учила ее Майри.

После того памятного разговора в кабинете виконта Элинор могла пересчитать по пальцам, сколько раз она встречалась с хозяином замка. Они с Джулианой уже не ужинали с ним в столовой, проводя вместо этого все больше времени на кухне в обществе Майри. Если их частое появление здесь и показалось кухарке странным, она ничем этого не выдала, молча выслушав объяснения Элинор, что ей хотелось пополнить знания Джулианы о ведении домашнего хозяйства, дать ей возможность узнать из первых рук, как и чем живет кухня - настоящее сердце любого дома.

Элинор встречалась в эти дни с виконтом лишь случайно, едва бросая на ходу вежливое «Добрый день, милорд» и снова направляясь по своим делам вместе с Джулианой. Он как будто тоже стремился избегать их общества. Если ей нужно было взять что-нибудь в его библиотеке, она выжидала до тех пор, пока он не покинет замок. К счастью, это оказалось не таким трудным делом, поскольку все в усадьбе были заняты сбором урожая и приготовлениями к наступающей зиме, поэтому виконта крайне редко можно было застать днем дома.

Так, в хлопотах, быстро пролетело время. Пока Элинор была поглощена делами, ей легко было удержаться от воспоминаний о том утре и об их поцелуе. Однако по ночам, когда она лежала на постели рядом со спящей Джулианой, девушка снова и снова возвращалась мыслями к случившемуся, снова слышала его голос, подобный обольстительному пению сирены, когда он читал ей вслух полные страсти слова, написанные много столетий назад, испытывала блаженство от его мимолетного поцелуя, на миг лишившего ее способности дышать.

Только теперь Элинор поняла, как права была ее мать. Ее первый поцелуй и впрямь оказался чем-то удивительным, чудесным, прямо-таки завораживающим, отчего у нее захватывало дух. Это было совсем не похоже на неуклюжие попытки молодого Джеймса Крокетта, сына лорда Моннинга, вызвавшие у нее лишь усмешку, когда в ночь ее первого лондонского бала он прижал ее к балюстраде балкона и ударился при этом головой о низко свисавшую ветку. И уж подавно это не имело ничего общего с тем вежливым поцелуем, которым прикасался при расставании к ее затянутой в перчатку руке Ричард Хартли. Что бы ни толкнуло ее на этот поступок, ощущение, которое она испытала, поцеловав лорда Данвина, было еще более чудесным и неописуемо прекрасным, чем она могла себе представить. Это не поддающееся определению чувство всецело завладело ее душой, наполняя ее нежностью и теплом, состраданием и надеждой. Все, что произошло между ними в то утро, казалось ей таким естественным, таким уместным… таким настоящим, что весь мир вокруг них как будто перестал вращаться, замерев среди звезд, лишь бы продлить это дивное мгновение. Но затем все вернулось на свои места, оставив ее охваченной ужасом от содеянного, униженной и преследуемой каждую ночь воспоминаниями.