И Картер - Обреченность

Когда мы достигаем ворот безопасности, они без проблем открываются, и мы выезжаем на асфальт проселочной дороги. Моя мама позволяет себе вздохнуть с облегчением, прежде чем переключает передачу, и машина, набирая скорость, устремляется дальше по неосвещенной дороге.

Примерно в миле от нашего летнего поместья располагается причудливый горбатый мост, достаточно широкий, чтобы проехала только одна машина. Я всегда любила пересекать мосты и выдумывать истории о принцессах, троллях и храбрых рыцарях, которые их спасают. Сегодня нет никаких рыцарей, чтобы нас спасти. Никакие храбрые мужчины не придут к нам на помощь. Нет спасителя, чтобы уберечь нас самих от криков, крови и боли.

Я не уверена в том, что произошло дальше. Всё, что я помню, — крик моей мамы, машину, вильнувшую в сторону, удар на большой скорости, а затем падение. Следующее, что я помню, — вода. Много, много холодной и темной речной воды, проникающей через разбитое лобовое стекло.

— Мама! — крик, срывающийся с моих губ, выходит хриплым, боль, что жжет грудь, намертво прижала меня к сиденью.

— Мама! — несмотря на затрудненное дыхание и боль, я выкрикиваю снова, но мой крик остается без ответа. Я осматриваюсь, мой взгляд скользит по воде, затопляющей салон машины, к бледной безжизненной руке, безвольно свисающей с боку водительского сиденья.

— Мама! — мой крик больше похож на рыдание. Я не могу видеть остальную часть ее тела, но она не двигается, и осознание этого наполняет меня ужасом. Я поворачиваю голову настолько, насколько могу, и пробую пошевелить конечностями. Я должна добраться до неё и привести в чувство, прежде чем мы утонем.

Давление на мою грудь увеличивается, боль проноситься через меня и оседает в моём животе. Я наконец-то смотрю вниз на то, что не дает мне двигаться, и вижу ветку по размерам похожую на маленькое дерево, пронзившую мою грудь прямо под ребрами. Ее конец воткнулся в мою плоть, и кровь смешивается с водой вокруг меня, которая теперь уже достигает уровня колен. Мой взгляд скользит за куском дерева, вижу, как он расширяется к концу, на нем виднеются узловатые ветки и кора.

— Нет! Мама!

Мой пронзительный крик разрывает заднюю поверхность моего горла, повреждая кровеносные сосуды, и наполняющая их жидкость с металлическим привкусом выливается из моего рта.

Ветка, заостренный конец которой вонзился мне в грудь, сначала проткнула кресло передо мной. Вокруг все алое, кресло повреждено веткой, практически разорвано, корпус машины поврежден. Прежде, чем ветка разорвала надвое сиденье, она разорвала на части мою маму. Она находится с другой стороны этого кресла, её тело уничтожено веткой размером с маленькое дерево. Её кожа повреждена, кости сломаны, сердце разорвано в клочья, и её жизненные силы окрашивают речную воду в красный цвет.

Я хочу умереть.

Я хочу закрыть свои глаза и последовать за своей мамой.

Я жду, когда прибывающая вода украдет моё последнее дыхание и унесёт меня отсюда.

Я уже на краю сознания, ледяная вода плещется у моих губ, когда стекло слева от меня разбивается. Закрываю глаза, надеясь, что это предвещает наступление смерти, и делаю один последний вздох.

Приглушенные слова: «Оставь суку здесь гнить», «Забери девчонку. Её можно всегда продать», — вторгаются в мои последние мысли, но жгучая боль в моей груди, заставляет меня заикаться и глотать воздух перед тем, как отступить в приветливую черноту моего разума.

— Фей, ты слушаешь меня, девочка? — глубокий тембр голоса моего отца выталкивает меня из моих мыслей.

— Да, сэр, — я вглядываюсь в его красивое лицо, слишком привлекательное для мужчины, чья сущность запятнана черным.

— Я сказал — пришло время. Коул прибыл, чтобы потребовать невесту, — блеск в его прекрасных голубых глазах цвета океана можно было принять за радость, но гнусный серый туман, который просачивается из его пор, сообщает мне совершенно противоположную истину.

— Да, сэр, — я даю единственный ответ, который могу. Мне уже поведали, что ждет меня, и мне бы не хотелось, чтобы он снова повторял те слова для удовольствия садистов-мужчин, окружающих нас.

Он наклоняется, обнажая в усмешке свои зубы цвета слоновой кости.

— Не разочаровывай меня, девочка. Я рассказал тебе твои супружеские обязанности. Я ожидаю увидеть свидетельство твоей пролитой девственной крови к утру.

Он пронзает меня своим сиянием, но я прекрасно знаю, когда надо показать слабость.

— Отсасывай и трахай его каждой дыркой, что у тебя есть. Ты принадлежишь ему. Он может использовать твою невиновность так, как пожелает, — его глаза мерцают от злобы. — Надеюсь, что в твоих венах бежит кровь твоей шлюхи-матери. Это должно прийти к тебе, как твоя вторая природа, — если мой отец когда-либо хотел меня ранить, он знал только один способ, как это сделать, — упомянув мою мать, но не сегодня, сегодня вечером я была невосприимчива к его ядовитым колкостям; мне нужна была моя сила для другого противника. Я, возможно, и боялась моего отца в течение последних десяти лет, но теперь у меня был другой господин, чтобы подчиняться, тот, кого я никогда не встречала, но слышала рассказы о нём, и если истории правдивы, его порочность вполне соответствовала порочности моего отца, если не превосходила ее.

— Да, отец.

Он ненавидел, когда я так называла его. Он не любил напоминаний, что я была его плотью и кровью. Он скорее предпочитал быть моим повелителем, чем родственником.

— Не облажайся, девочка, — глумится он, и рукой хватает меня за предплечье и болезненно сдавливает в предупреждении. Я киваю через боль и разворачиваюсь без его помощи, выпрямляя спину и направляясь к двойным дубовым дверям в дальней стороне бального зала.

Гости устремляются через открытые двери — всем не терпится добраться до своих мест — для того, чтобы стать свидетелем гвоздя программы. В нелепой инсценировке патриархальной гордыни, мой отец идет рядом со мной, согнув свой локоть, чтобы вести меня под руку. Я как послушная раба беру его под руку и приближаюсь шаг за шагом к моему предстоящему бракосочетанию.

В банальном спектакле разврата и обыденности я вижу, как мой отец кивает мужчине в дверях атриума (Прим. Атриум — центральное пространство общественного здания), и сразу же откуда-то изнутри большой комнаты раздается звук, как будто маленький оркестр начинает играть свадебный марш Мендельсона.

Я представляю, как многие невесты чувствуют порханием бабочек в низу живота, услышав музыку, объявляющую об их прибытии.

Я испытываю ужас. Он пронизывает мою кожу, наводняет кровь и просачивается в кости.

Музыка, возможно, и объявляет о начале моей новой жизни, но это чувствуется скорее как погребальный звон. Я уже практически могу ощущать на губах, как моя жизненная сущность неспешно покидает мое тело во время следующем судорожного вздоха.