Ольга Резниченко - Игрушка

— Согласен.

Но интерес сильнее страха. Неправда?

— Ладно, я согласна.

Стефано ликующе улыбнулся.

— Спасибо.

Я первая оторвалась от места, пошагала в нужном направлении. Ромул последовал за мной, на полшага опаздывая, но все еще четко держась рядом, сбоку…

Я смотрела на этого вампира, и не могла поверить своим глазам. Все мои привычные стереотипы ломались на глазах.

Смуглая кожа, ласковые нежные глаза.

Человек, а не вампир.

Вот только его заветный "поцелуй" в шею не могу забыть.

И никогда не забуду.

— Ты говорил, что приехал из-за Матильды.

— Да. Кто-то из наших причинил ей боль. Моей Мати.

— Твоей Игрушке, — рискнула. С вызовом произнесла эти слова.

— Хм, — язвительно хмыкнул Ромул. — А ты говорила, что не знаешь.

— Так и было.

— Да уж. Эмиль наверняка тебя отлично потом просветил.

— Это был не Эмиль.

Снова ухмылка. Язвительный смешок.

— Неужели Хойк?

— Хойк.

— Интересно.

Я саркастично фыркнула.

Да уж. По-моему, меня снова обрывает играть с огнем.

— Интересно, что он тебе рассказал. Я более чем уверен, что мало, чего хорошего. Но все же забавно узнать, как он оправдывал Эмиля.

— Оправдывал?

— Но не рассказал же он тебе, как Готье соблазнил Мати, как играл ей, словно она бездушная кукла. Как вытворял такие вещи, за которые я и сейчас готов ему порвать глотку. Когда я ее нашел, то едва узнал. Настоящий робот. Гипноз, игра, обман. Он насильно влюбил ее в себя, он заставлял ее делать все, что было угодно его больной душе. А эта крыса, Хойк, покрывал весь этот цирк. Покрывал и постоянно отмазывал от всех казусов и провалов. Моя Матильда оказалась настоящей жертвой в руках психопата. Бездушного психопата. Я понимаю, что тебе трудно в это поверить. С виду такого не скажешь. Не скажешь, даже если долго общаться с ним. Лишь иногда можно заглянуть под завесу его лжи — и тогда искренне ахнешь и охнешь. Мы когда-то с ним дружили. Да, с Эмилем мы когда-то были друзьями. Я тоже верил ему, как себе. Пока во всем не разобрался. Пока не открылись глаза на правду. Горькую, жестокую, противную правду. И с тех пор у нас постоянные стычки. Разошлись. Но забыть не забыли. Стали врагами. И Матильду он выбрал в куклы, я думаю, не случайно. Благо, что я успел ее спасти. Мне пришлось обратить ее в свою Игрушку, дабы оградить от влияния Готье. Я не мог ее увезти отсюда. Тут ее мечты, друзья, родители. Тут ее жизнь. Она искренне верила в любовь к этому ублюдку. А потому я не посмел все это поломать, пусть даже так было бы лучше. Лучше с точки зрения разума. Разума, но не сердца. Я сделал, что мог. Как видишь, без гипноза и телепатии Эмиль не смог ее больше удержать. У Мати открылись глаза на правду. И я рад, что так произошло.

Я едва дышала. Я не знала чему верить.

Его искренние слова, искренние глаза… Было трудно не верить.

— А потом, как я почувствовал, что ей причинили боль. Я… я сорвался. До этого я думал, что все закончилось. Поставив на нее свою печать, я думал, что оградил ее от нашего мира. Что теперь она в безопасности. Нет, я знаю, что люди тоже способны обижать. И что жизнь человека невечная. Уж за свои столетия существования я с этим смирился. Но люди людьми, по крайней мере, это будет честно. Честнее, чем то, что из-за меня она будет страдать, страдать в лапах вампиров. Тех, кому отпор дать невозможно.

Тяжело сглотнула.

— Но я ошибся. Ей снова причинили боль.

— Полтора месяца назад…

Тяжелый вдох.

Болезненный выдох.

Он все равно узнает, тогда почему не от меня?

Страшно признаваться вампиру… Но…

— Мы с ней…

Ухмыльнулся.

— Габи, о ваших драках я уже знаю. Но это не то. Это была жизнь. Война людей. Тем более девушек. Я же не пытаюсь Мати закрыть за семи замками. Нет. Ты же тогда еще не была Меченой, а потому я не имел права вмешиваться, тем более, что ее жизни ты не угрожала.

А вот она мне…

Стоп.

— А если бы я была уже тогда Меченой?

— Тогда бы пришлось играть уже по нашим правилам. Как нельзя вампиру посягать на жизнь чужой Игрушки в отсутствие Хозяина, так и другой Игрушке запрещено это делать. Меченая — это как правая, а кому и левая, — весело хмыкнул над своей шуткой Ромул, — рука. Игрушка неотделима от Хозяина.

— Ясно.

— Но вот недавно, пару дней назад кто-то переступил Черту. Закон.

— Вампир?

— Думаю, что да.

— Так ты приехал из-за этого?

— Ну, да. А из-за чего еще? Жизни Мати угрожают. Придется разбираться.

— Но это точно не Эмиль, — пыталась вступиться. Оправдать. Я все еще не могла поверить в то, что Готье… Готье такой, как Ромул думает, говорит…

— С чего такая уверенность?

— Уже две недели, как Готье уехал. Все бросил и уехал.

— С чего такая уверенность? Габи? — снова ехидная ухмылочка. Насмешка.

Уж я то знаю.

Закусила губку.

Запекло в горле.

Так. Стоп.

Не хватало еще зарыдать.

— Знаю. Его нет в городе.

— А я в этом глубоко сомневаюсь.

Я застыла.

Замерла.

Снова прокрутила в голове сказанные им слова.

Выдох.

Умоляюще уставилась ему в глаза.

Врешь.

Врешь!

Не врешь?

Снова искренность в его глазах.

— Гудвин говорил…

— Гудвин? — неожиданно перебил меня Ромул. — Габи, Гудвин — истинный старый добрый пес Эмиля. Шавка серогорбая. Он убедит тебя в том, что марсиане на Луне живут, если это будет нужно Эмилю. Габи, Габи, — осуждающе закачал головой. — Не будь такой доверчивой, девочка. Не стоит.

Но я верю Эмилю.

Надула губки.

Глаза в пол.

Сердце сжалось.

Верю же?

— Вот и звонок.

Ромул улыбнулся.

— Да уж, быстро время летит.

— Думаю, мне пора. Да и Матильда вряд ли обрадуется, если увидит нас вместе.

— Наверно, — ухмыльнулся. — Спасибо, что выслушала. Я рад, что ты согласилась сходить со мной в кафе.

— Я тоже.

— И мой рассказ… Я не хочу тебя поссорить с Эмилем. Просто знай, с кем имеешь дело. Все же знания лучше, чем неведенье. Иногда спасает от неприятностей.

Улыбнулась.

— Наверно. Ладно, пока.

— Пока.

Я ввалилась в кабинет, едва соображая, где я, что делаю, и живу ли еще. Наверно все это сон. Глупый гадкий сон.

Но заплаканные глаза Мелани. Это более чем. Более, чем достаточно, что бы поверить в реальность этого мира.

— Мел, ты как?

Горькое молчание в ответ.

— Я ходила к врачу.

— И? — резкий разворот. Умоляющий взгляд. Отчаянный взгляд утопающего.

Не стоит уже укорять ее за содеянное. Все равно не исправишь. А ей и так больно, что бы взять и добавить еще…

Да, она виновата, что так долго боялась во всем сознаться, или самостоятельно сделать первый шаг.

Но все же не мало храбрости понадобилось и на такой, слегка кривоватый, первый шаг: семь тяжелых дней молчания, ношения всего этого в себе. Но она раскрылась, и хорошо, что это случилось намного раньше, чем второй месяц задержки.