Карин Эссекс - Похищение Афины

Теперь информация о судебном процессе была здесь, у нее под носом, и она больше не могла избегать ее. «Судебный процесс по обвинению Р. Дж. Фергюсона, эсквайра, в любовной связи с графиней Элджин, супругой лорда Элджина».

— Прочитай об этом, Мэри, прочитай, как ты, несчастная невинная женщина и образец всех христианских добродетелей, подверглась злостному совращению, изменила своему любящему супругу и совершила все возможные преступления. Ты догадываешься, почему Элджин именно так преподносит историю, не так ли?

— Чтоб представить тебя как можно более презренным типом и потребовать возмещения ущерба?

— Да, что он и сделал. Хоть негодяй просчитался, суд не удовлетворил его требований.

— Что ж присудили ему в итоге?

— Десять тысяч фунтов! В такую цену оценена судом потеря им тебя, дорогая. Надеюсь, тебе приятна эта цифра?

Роберт рывком сбросил с плеч сюртук. Мэри не могла понять, какие чувства обуревают его. Ярость? Облегчение?

— Мы с тобой живем в недостойном обществе, Мэри, в обществе людей, которые жаждут знать подробности чужой жизни. Нечистоплотны и злы те, кто рад излагать эти истории на печатных страницах, как и те, кто готов ежедневно смаковать их вместе с завтраком.

— Я бы подумала, что ты избавишь меня от такого сорта чтения, — сказала она, отбрасывая отвратительные листки в сторону, но на глаза ей попалась статья в лондонской «Таймс», излагающая подробности судебного процесса.

«Господа Гамильтон и Морьер, а также другие сотрудники британского посольства при дворе Оттоманской империи, как и прислуга лорда и леди Элджин, свидетельствуют о том, что брак между последними казался довольно счастливым. Леди Элджин была украшением приемов при дворе султана, кроме того, графиня всегда настаивала на ежедневном проведении церковных служб. Лишь появление мистера Фергюсона…»

— Это ужасно. Я не могу смотреть на это. Кому может понравиться, когда его имя и привычки треплют в газетах? Это недопустимо.

— Лучшая оборона — это владение лучшим оружием, и ты должна вооружиться против общественного мнения, Мэри. Нам предстоит находиться под такого рода обстрелом на протяжении всей жизни, тебе — за то, что не согласилась стать презренной рабой Элджина, не отдала свое состояние для удовлетворения его капризов и не согласилась рисковать жизнью, вынашивая одного за другим его детей. А мне — за то, что соблазнил слабую женщину, не отказавшуюся от светских развлечений. Такое мнение лицемерно, фальшиво и парадоксально, но попомни мои слова, Мэри, таким будет суждение общества о нас.

Мэри проглядела содержание статьи.

— Помню, с какой жадностью я глотала сплетни о жизни Эммы Гамильтон и сатирические изложения ее похождений. Все наслаждались, видя ее скомпрометированной. Теперь же кажется, что я закончу свои дни не лучше, чем она.

— Но твои дни еще далеко не кончаются, Мэри. Тебе нет еще и тридцати.

— Но мне не избавиться от такой же дурной славы, как та, что преследовала Эмму Гамильтон, а я так потешалась над этой женщиной. Мне даже во сне не могло привидеться, что когда-нибудь я подвергнусь таким же оскорблениям, что и она. Элджин когда-то намекнул, что я чем-то похожа на нее. Ты не думаешь, что это действительно так, Роберт? Может, что-то во мне стремилось к позору? Другие женщины, наверное, лучше меня, свои страдания они принимают молча. Я этого не сумела.

— Мистер Свифт кратко и очень хорошо изложил положение вещей, когда сказал, что сатира — это зеркало, в котором каждый видит кого угодно, но не себя. Мы все уязвимы перед лицом общественной критики и мнения людей. Но я скажу тебе, что я о них думаю. Для меня мнение их значит меньше, чем задница крысы, жующей сыр у меня в кладовой. И я предлагаю тебе относиться к ним так же. Я немедленно выхожу в отставку и покидаю палату общин.

Мэри начала протестовать.

— Но, Роберт, а как же те реформы, ради которых ты работал? Все потеряно!

— Мне больше нет дела ни до этого общества, ни до доброго мнения этих свиней-святош. Я стану заботиться только о тебе. Сегодня я принес сюда эти грязные статейки для того, чтоб ты начала ковать свое оружие, Мэри. Все это пустяки по сравнению с тем, что готовит бракоразводный процесс тебе.

— Как? Он на это решится?

Мэри каждый день молилась, чтобы Элджин удовлетворился ее позором в глазах общества в ходе своей тяжбы с Робертом и теми выплатами, которые получил. Состоявшийся процесс дал ему достаточно оснований обратиться в парламент за разводом. Суд в Эдинбурге, на их родине, нужен ему только для того, чтобы наказать ее. Она поделилась этими мыслями с Робертом.

— Милая, ты предупреждена, а значит, должна быть готова пройти через это. Он не решился бы обратиться в суд, если б не был уверен, что некоторые из близких тебе людей — друзья, слуги, персонал посольства, возможно, даже родственники — согласятся стать свидетелями и дать показания в его пользу. И тебе придется выслушать каждое их слово.

— Не понимаю. Ведь, поступая так со мною, он позорит и себя, и детей. Что за чудовище обитает в его сердце?

Она с ужасом подумала, что все годы ее замужества это чудовище таилось, выжидая подходящего времени для атаки.

— Я знал Элджина очень давно. Никогда не любил его, но мне и присниться не могло, что он способен на такое. Он просто невменяем! Публичное мнение уже отвернулось от него вследствие того, что он делает. Ты знаешь, он обратился с новым запросом о присвоении ему звания пэра на основании того, что им сделан огромный вклад в развитие искусства в Англии? И ему в этом было отказано! Большинству людей отвратительно то преследование, которому он подверг тебя. Ему теперь не дождаться никакой дипломатической службы.

Элджин ступил на дорогу саморазрушения. До Мэри дошли слухи о том, что он в частном порядке разослал письма генеральному казначею и премьер-министру, в которых снова обратился с просьбой компенсировать его издержки на посту посла, включив в них проведение раскопок и транспортировку мраморов морем. Список его долгов был опубликован в «Таймс» на обозрение всему миру, и сумма их, с учетом процентов, составила девяносто тысяч фунтов. В правильности этой величины Мэри не сомневалась, так как некоторую часть долгов оплатила сама из родительских денег. Если чьи-то расходы и следует компенсировать, то, разумеется, ее, но этого, конечно, никогда не случится. Будет удивительно, если сам Элджин увидит хоть один пенс компенсации.

— Элджин разорен, он погубил себя, — сказала она однажды Роберту. — Этот человек еще не раз проклянет свои мраморы. А потом станет всем рассказывать, как он разорился ради любви к английскому искусству. И никогда не признает, что на самом деле погубили его собственные привычки.