Карин Эссекс - Похищение Афины

— Пригласив тебя провести такое долгое время в лоне его семьи, — продолжал он, — паша практически объявляет тебя одним из близких его окружению людей. А в чем гордый и могущественный турок откажет члену своей фамилии?

— Я тотчас же пошлю нашего Даффа к капитан-паше с ответом, что принимаю его любезное приглашение. Я буду скучать без тебя. Ты навестишь меня?

— Конечно. Если только ты не считаешь, что мой визит нарушит мечты нашего друга о том, что ты уже состоишь у него в гареме.

Мэри не могла бы с уверенностью сказать, шутит ее муж или нет. Но изобразила снисходительную улыбку, как бы давая понять, что сочла сказанное глупой шуткой. В душе же она была поражена тем, как ее Элджин, который в обычных обстоятельствах едва не трясся от ревности, стоило кому-либо из мужчин приблизиться к ней, сейчас без спора уступает, предоставляя действовать в его интересах.

Послеобеденное солнце заливало щедрым светом особняк капитан-паши, и все здание словно купалось в его золотых лучах. Это сооружение нельзя было назвать дворцом — по крайней мере, в сравнении с дворцом султана, — но расположенный высоко на берегу дом всем своим видом внушал почтение и будто говорил о том, что здесь обитает один из верховных слуг великого повелителя. Основные помещения, составлявшие его, покрывал купол, по четырем сторонам которого возвышались стройные башни. Высокие стены из такого же светлого песчаника с геометрической четкостью ограждали всю примыкающую территорию, включая внутренние дворики, сад и стоящие отдельно строения, которые, как предположила Мэри, использовались в качестве кухонь и для других домашних надобностей.

Она приехала в гости в сопровождении своих горничных и одной итальянской дамы, синьоры Пизани, нанятой ею в качестве переводчицы, очень приятной особы лет сорока, жены придворного драгомана, которая, как и сам драгоман, принадлежала к старой венецианской семье. Ни одного из переводчиков-мужчин, ни иностранного подданного, ни турка, разумеется, не допустили бы в гарем, ибо находиться рядом с женщинами могли только те из мужчин, которые являлись членами семьи. Высокие стены, окружавшие особняк, напомнили Мэри старинные легенды о живущих взаперти красавицах, и турчанки стали казаться ей заколдованными принцессами времен Средневековья. С нешуточным волнением она нетерпеливо желала убедиться в том, что жизнь этих загадочных созданий действительно походит на ее фантазии.

С первых минут встречи ее покорила волна радостного гостеприимства, с которым ее встретили женщины. Она ожидала, что окажется в мрачной темнице, а вместо этого попала в теплый, гудящий женской хлопотливой суетой улей. Окруженная сестрами, тетушками, вдовами братьев и другими родственницами, Ханум, сестра капитан-паши, приветствовала ее. Каждая из присутствующих женщин была представлена по имени, а о степени ее родства с пашой было рассказано с подробностями, из которых лишь немногие Мэри надеялась удержать в памяти. Каждая из женщин подавала гостье руку, которой не отнимала все время, пока длилась церемония представления, и лишь потом уступала место следующей. Мэри все они показались одинаково красивыми, а густейшие волосы у некоторых были черными как ночь, а у других имели даже цвет карамели или меда. Глаза, подведенные коричневым или зеленым, струили на нее ласковый свет и сверкали, подобно тому, как сверкают капли на листьях в лесу после сильного дождя.

Все говорили одновременно, и сначала синьора Пизани старалась как могла, чтобы поспеть с переводом всех добрых слов, поясняя при этом Мэри, какая из женщин о чем говорит, но скоро она оставила эти усилия. Мэри приготовила маленькие подарки, это были английские музыкальные шкатулки, которые наигрывали очаровательные мелодии, стоило только приподнять крышку, и сейчас преподнесла их дамам. Едва первая мелодия смолкла, как по зале пролетел общий изумленный вздох, каждая из присутствующих вела себя так, будто ей посчастливилось присутствовать при самом настоящем колдовстве. В душе Мэри усомнилась в том, что здесь прежде никогда не видали музыкальных шкатулок, и предположение, что это общее восхищение продиктовано исключительно вежливостью, показалось ей весьма правдоподобным.

Весь распорядок дня был тщательно спланирован. Мэри и Ханум, восседая на шелковых подушках, наслаждались чаепитием и беседой, которую вели с помощью синьоры Пизани, а другие их слушали. Мэри не могла понять, чем продиктована та явная власть, которой хасеки обладала над остальными членами семьи, — то ли тем, что она находилась в доме родного брата, то ли тем, что занимала особое положение при султане, которого звала падишах. Либо это было всего лишь декоративной данью иерархии, которую они сочли нужным поддерживать перед чужестранкой.

Во время этой беседы глаза Мэри внимательно обежали комнату, которую украшали изящно расписанные стены, мозаичные чайные столики, яркие шелка и ковры. Множество птиц, обитавших в красивых узорных клетках, принимались щебетать, едва замолкали женщины. Мэри показала Ханум миниатюрный портрет Элджина, который она хранила в медальоне.

— Очень красивый мужчина и достоин любви такой прекрасной жены, как вы, — объявила хозяйка.

— Пожалуйста, не забудьте повторить ваши слова, когда увидите моего Элджина, — пошутила Мэри.

По тишине, мгновенно воцарившейся в комнате, она поняла, какой промах допустила, и тут же пожалела о сказанном. Ханум никогда не встретится с Элджином, как и с любым из мужчин, не принадлежащим ее семье. Иное может произойти только в том случае, если хасеки, как она позднее сама призналась Мэри, прискучит падишаху и тот надумает выдать ее замуж за кого-либо из своих знатных подчиненных. Мэри вспомнила слова, сказанные ей одним турецким драгоманом, о беседах между мужчинами и женщинами, вернее, о том, почему эти беседы запретны.

«Голоса женщин приятны и завлекательны, и мелодия их речи возбуждает желание. А значит, им нельзя позволять беседовать с чужими мужчинами».

Здесь, в гареме паши, женщины болтали свободно, рассказывая гостье семейные истории, а Мэри в ответ делилась своими впечатлениями о Константинополе. Но при этом многие из женщин, не отвлекаясь, продолжали заниматься вышивкой, причем, как оказалось, они обладают такой сноровкой, что ухитрялись говорить, слушать и бросать по сторонам внимательные взгляды, ни на минуту не выпуская из пальцев быстро снующей иглы. Одна из младших двоюродных сестер Ханум сосредоточенно трудилась, живо напомнив Мэри английских девочек, которые тоже постигают искусство вышивки, перенося на ткань какое-либо мудрое изречение или вышивая буквы. Когда Мэри поинтересовалась, над чем эта девушка трудится, все присутствующие, к ее удивлению, разразились хохотом.