Марта Поллок - Снежное танго

— Заткнись!

— О, ты очаровательна, даже когда сердишься!

Они вскрыли карты и уставились в них, безуспешно стараясь сосредоточиться на игре.

— Я читала о мужчинах вроде тебя, — сухо обронила Гвендолин. — О романтических и страстных натурах с необузданной фантазией по части женского пола.

— Ты — грандиознее любой фантазии. И хотя я никогда не вел жизнь монаха, в «Книгу рекордов Гиннесса» по части увлечений, вряд ли попаду. Я всегда знал, чего хочу от женщины, и в твоем лице нашел то, что мне надо.

Феликс внимательно смотрел на нее поверх карт, и тон у него был убийственно серьезный.

— Положа руку на сердце, признаюсь: я сам удивляюсь силе моих чувств. Сначала я все списал на сексуальный голод, но сейчас понял, что грешил на себя.

— Что еще ты понял?

— Что можно знать человека без году неделя и чувствовать, что он тебе бесконечно дорог. Что мечта может быть не только мечтой. Что…

— Ты полагаешь, что я тебе пара? — перебила Гвендолин.

Феликс кивнул.

— Я достаточно тебя знаю, чтобы делать выводы.

— Это тебе кажется, что ты меня знаешь, — снова прервала его она. — Однако это не так.

— Серьезно? — Феликс на минуту задумался, потом снова оживился. — И ты считаешь свое вчерашнее поведение обычным? Ты с радостью распахиваешь объятия каждому встречному мужчине? И любой мужчина, что будет обнимать и целовать тебя, услышит этот стон нетерпения и страсти, да?

— Нет! — порывисто воскликнула Гвендолин, но при виде его ухмылки взяла себя в руки и уже спокойнее закончила: — Ты неправильно меня понимаешь.

— Я понимаю так, что этой ночью ты была самой собой, а сейчас я разговариваю не с Гвендолин Снайдерсон, а с ее чопорной тетей Матильдой.

Гвендолин очень захотелось отвесить ему пощечину. Вместо этого она швырнула карту на стол.

— А я в свою очередь разговариваю с дипломированным психоаналитиком, не так ли?

— Всего лишь с человеком, который стремится ускорить процесс твоего развода с теткой. Мир ее праху! — Феликс побил ее карту. — Я один раз сказал, и повторять не собираюсь: я люблю тебя и не позднее новогоднего утра намерен заняться с тобой любовью.

— Больше похоже на угрозу, чем на предложение. Это и есть метод Миллингтона? Угрожать беззащитной женщине, принуждая ее к сожительству?

— Это меня всю жизнь шантажировали женщины, но я берег себя для тебя. Ты просто не понимаешь, какой я замечательный человек. Но ничего, не беспокойся, скоро поймешь.

— Я всегда любила себя и никогда — мужчин. Что ты на это скажешь?

— Что я люблю тебя, — просто ответил Феликс и снова побил ее карту. — Учитывая тот факт, что Матильда пудрила тебе мозги лет семь или восемь, ты в весьма и весьма приличной форме.

Гвендолин невольно засмеялась.

— Спасибо, доктор.

— Я серьезно.

— Знаю.

Она с трудом удерживалась от того, чтобы не расхохотаться во весь голос.

— Шутка ли сказать, — воскликнул Феликс, — столько лет служить нянькой старой деве, не признающей слова «любовь»!

— Это твое окончательное мнение о тете Матильде?

Он с важным видом кивнул.

— Можешь не стесняться с комплиментами, — сказал Феликс. — Я ведь достаточно верно описал этого демона в юбке, а? — И, не дожидаясь ответа Гвендолин, подытожил: — Тень этой мегеры, преследует тебя, и ты боишься дать волю себе, своим чувствам, своей любви.

— И кого же ты мне предлагаешь в качестве предмета моей любви? — поинтересовалась молодая женщина.

— Меня, конечно. Только меня. Я осознаю ответственность, которую беру на себя, избавляя тебя от авторитарного влияния тетушки Матильды.

— Как благородно с твоей стороны! Какое самопожертвование! — Гвендолин взяла карту, взглянула на нее и выложила на стол полный набор: — Джинн!

Феликс чертыхнулся себе под нос и заявил:

— Я понял, почему проигрываю!

Гвендолин приписала себе новые очки и начала раздавать снова.

— И в чем же дело на сей раз? — небрежно осведомилась она.

— В отсутствии стимула.

— Пожалуйста, поднимем, ставку до доллара за очко. На ближайший год ты меня уже обеспечил. Пора подумать о более отдаленном будущем.

— Деньги для меня — не стимул! Не о них речь. — Загадочно улыбнувшись, Феликс начал раскладывать карты по масти.

Гвендолин следила за ним с все возрастающим подозрением.

— А что же тогда для тебя стимул?

— Игра на раздевание, — пояснил он коротко и взял первую карту. — Конечно, я почти вижу твою реакцию, слышу вопли ужаса целомудренной тети Матильды: еще бы, ее племянница участвует в таком непотребном действе!..

— Тетя Матильда, говоришь? Игра на раздевание, говоришь? — Гвендолин взяла карту и медленно присовокупила к остальным. — Видимо, пора тебе узнать кое-что о моей семье и особенно о тетушке.

Она подняла руку, предупреждая возможную реплику своего собеседника.

— Тетя родилась в Нью-Йорке в начале столетия. В тысяча девятьсот двадцать втором году впервые нашла себе работу. Ты когда-нибудь слыхал о варьете Джорджа Маккинли? В нем танцевали десять девушек, которым выдавали девять платьев. Тетя не раз оказывалась десятой, и я, как ее племянница, не боюсь таких игр.

Гвендолин бросила карты на стол.

— Джинн! Я забираю твою рубашку.

Феликс попытался что-то возразить, но челюсть у него отвисла, и возвращаться в прежнее положение не желала.

— Ты… ты шутишь? — наконец выговорил он.

— Про джинн, про тетю или про твою рубашку? — Гвендолин укоризненно покачала головой. — Туговато ты соображаешь для психоаналитика.

Что-то бормоча, Феликс через голову стащил тенниску.

— Итак, чопорной викторианской тетки и в помине не было! — сказал он, швырнув ей тенниску. — Ты все это время смеялась надо мной! Над чем еще ты смеялась, золотко мое?

— Я не смеялась над тобой, — возразила Гвендолин, чувствуя себя немного виноватой. — Я просто хотела показать тебе, что двенадцати свиданий и четырех недель знакомства недостаточно для того, чтобы узнать все о женщине, которой ты вздумал объясниться в любви…

Гвендолин запнулась, поймав себя на том, что чисто по-женски, оценивающе смотрит на мускулистый торс молодого мужчины. Впрочем, немного бы нашлось женщин, которых не взволновало бы созерцание такого тела. Тетя Матильда — та вспыхнула бы как порох.

Она тоже всегда загоралась при виде обнаженной плоти, даже на картине или изваянной из мрамора.

Торс Феликса способен был вдохновить любого художника или скульптора. Глаза Гвендолин зачарованно пропутешествовали по сильным плечам и выпуклым мышцам груди, поросшим черными курчавыми волосами.

И почему этот Феликс не какой-нибудь дистрофик со впалой грудью и бледным лицом — глядишь, так было бы спокойнее…