Триш Мори - На ее условиях

Симона взяла его за плечи, чувствуя себя виноватой. Скоро эти лозы будут принадлежать Эскивелю, и он сможет делать с ними все, что захочет.

— Abuelo , он просто помогает соседям.

— Помогает? Ха! — И Фелипе снова устроился в кресле, задыхаясь от усилий.

— Да, помогает соседям. Самое время положить конец раздорам между нашими семьями, тебе не кажется?

Старик пробормотал что-то по-баскски себе под нос. Обычно Симона попросила бы его перевести, но не сейчас. Она примерно представляла, что он мог сказать.

— Я отнесу Алесандеру кофе и вернусь.

— Виноградник, — сказал Фелипе ей вслед. — Он хочет виноградник, а не тебя.

Она не ответила. Ее дед прав, но она не собиралась ему это говорить. Особенно когда хотела, чтобы он поверил в противоположное.

Алесандер был занят, устанавливая подпорку взамен упавшей, так что Симона прислонилась к трактору, наблюдая за ним. Она не думала, что он умеет работать руками, но его движения были спокойными и уверенными. Он установил новый столб и начал закручивать проволоку, по которой вились лозы, и Симона залюбовалась тем, как двигалось его тело, как напрягались мускулы на руках.

Симона решительно отвернулась к морю, потому что ей совсем не нужны были мысли о том, какие у Алесандера красивые и умелые руки. Она не хотела об этом знать. И думать об этом не хотела. Что такое с этим мужчиной, что он заставляет ее думать о сексе, когда ей совсем этого не хочется? Слава богу, что он согласился, что между ними секса не будет. Никогда больше Симона не ляжет в постель с человеком, который не любит ее всем сердцем. Никогда больше она не испытает этот ужасный страх, что у нее может быть ребенок от человека, которого она не любит. Она этого ни за что не позволит.

— Это мне?

Алесандер напугал ее, подойдя неслышно. Повернувшись, Симона увидела, что лозы снова вьются высоко над землей.

— Да, конечно. — Она протянула ему кружку и отдернула руку, когда их пальцы соприкоснулись.

— Bueno. Как Фелипе сегодня?

— Недоверчив. Гадает, что ты затеваешь.

Мужчина глотнул кофе и улыбнулся:

— Он привыкнет.

Симона смотрела, как он подносит кружку к губам, красивым, чувственным губам, и ощущала неловкость. Наверное, ей стоило уйти, а не стоять и смотреть, как импозантный мужчина пьет ее кофе. С другой стороны, тогда ей придется возвращаться за кружкой…

— Почему лозы вырастают такими высокими? — спросила она, наконец найдя тему для разговора. — За ними, должно быть, трудно ухаживать.

Алесандер пожал плечами:

— Такой сорт. Ветер с моря может быть резким. Виноградные листья создают полог, который защищает ягоды. И конечно, так лозам лучше видно море, — добавил он с улыбкой.

Симона моргнула, вспомнив фразу из детства, кусочек прошлого из глубины ее памяти. Это были слова старика девочке, которая ходила за ним хвостом и задавала бесконечные вопросы, пока он подрезал лозы и отвечал ей на смеси испанского и английского. Он рассказал ей, что эти лозы волшебные и что именно делало их такими.

— Блеск моря.

Алесандер сузил глаза, разглядывая ее.

— Si . Из винограда с видом на море получается лучшее вино. Говорят, именно поэтому наше белое чаколи мерцает, когда его наливают в бокал.

— Это правда?

— Конечно, это правда. И ферментация тоже помогает. Но почему бы винограду не быть счастливым, любуясь таким видом?

Они стояли рядом, глядя на сбегающие вниз холмы, покрытые виноградом, и линию побережья. И море вправду мерцало под утренним солнцем, пока кожу Симоны покалывало от жара мужского тела.

— Но тебе, должно быть, скучно со мной, — сказал Алесандер. — Тебе же нет дела до винограда. Спасибо за кофе, я вернусь к работе.

Симона обняла ладонями все еще теплую кружку. Она ничего не знала о винограде, но что-то тянуло ее к лозам. Может, память о детстве, когда виноградник был местом ее игр.

— Разве у тебя нет более важных дел? Я думала, ты занимаешься бизнесом.

— Я вырос среди лоз, но в последнее время у меня не так много возможностей поработать руками. Мне нравится этим заниматься, быть ближе к винограду.

— Как он, ты можешь сказать? — Она сама удивилась, насколько важен ей был ответ, даже если это только повод подольше не возвращаться в дом. — Как ты думаешь, есть вообще смысл собирать этот урожай?

Алесандер кивнул, через плечо глядя на лозы. Симона старалась смотреть на виноградные гроздья, а не на его шею в распахнутом вороте рубашки. Простая белая рубашка на этом мужчине ухитрялась выглядеть почти непристойно.

— Будет преступлением не собрать этот урожай. Конечно, лозы надо было проредить и подрезать зимой, тогда они не находились бы сейчас в таком состоянии. Но это хорошие лозы, старые, но хорошие. Они дадут хорошие ягоды. Фелипе уже заказал тесты? Нет, — ответил Алесандер сам себе, глянув на недоуменное лицо девушки. — Я так и думал. Скоро ягоды надо будет проверить на сахар и кислотность, так определяется их готовность к сбору. Через две, максимум три недели.

Симона закусила губу и покачала головой:

— Как ты думаешь, я смогу это сделать? Я никогда ничем таким не занималась.

— Одна ты урожай не соберешь.

— Тогда можешь ты поговорить с Фелипе? Ты лучше меня знаешь, что надо сделать.

— Думаешь, он меня послушает?

— Вы хотя бы говорите на одном языке. — Она натянуто улыбнулась. — Я хочу, чтобы он увидел — не все потеряно, жизнь продолжается и виноградник живет.

— Тогда я поговорю с ним. Зайду в дом до того, как уеду.

— Спасибо.

Она повернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за руку.

— Я тоже хочу задать тебе вопрос. Зачем ты все это делаешь?

— Ты уже знаешь, — нахмурилась девушка. — Чтобы у Фелипе был повод улыбнуться до того, как он умрет.

— Si , — кивнул Алесандер. — Но почему? Какое тебе дело до ворчливого старика, который живет на другом конце света и которого ты едва знаешь? Почему ты готова отдать свое наследство за его улыбку?

— Он мой единственный родственник.

— И этого достаточно? Я пытаюсь понять, но не вижу смысла. Почему тебя это так волнует?

Почему ее это волнует… Симона подняла лицо к необъятному синему небу и вспомнила себя семилетнюю, с длинными спутанными волосами и еще более запутанной семейной историей, и свое обещание, когда мать вырвала ее из объятий заплаканной бабушки, крича, что больше никогда не хочет их видеть. Симона запомнила боль в глазах бабушки, тоску во взгляде деда, тоску, которая перешла к ней.

— Когда мне было семь, родители привезли меня в Испанию. Фелипе оплатил дорогу. Он пытался помириться с мамой, конечно, но еще он хотел видеть меня, единственную внучку. Все было хорошо поначалу, я помню неделю или две тишины, но все закончилось плохо.