Линда Йонненберг - В постели с Хабенским

— Да, будет. Туалет признан возможным местом его обитания.

— Чьего? — не понял Михаил.

— Маньяка, — ответил Пази.

— Что он, в унитазе, что ли, обитает? Как редкий вид канализационного крокодила? — не унимался Почеренков.

Его перебила артистка Елена Комисаренко:

— Позвольте, Владислав Борисович. Эти ребята, ОМОН то есть, они и в женском будут дежурить?

— Да, — твердо сказал Пази, — ничего страшного. Я думаю, вы понимаете, что жизнь дороже, — и добавил неодобрительно: — А вам, Михаил, все бы шутки шутить.

Все разошлись, тихо переговариваясь и непроизвольно оглядываясь по сторонам. На спектакле все было как обычно: истерический смех влюбленных девиц, цветы и аплодисменты. Несмотря на некоторую удрученность, Почеренков залихватски съел положенную куриную ляжку и, как всегда, вызвал овации сценой с «хлебушком и мышами».

— Фу, первый раз вроде отыграли, — с облегчением сказал Почеренков, когда они поднялись в гримерку. — Только бы завтра продержаться и можно обратно, в Москву.

— А тебе не кажется, что все это лажа? — Хабенский закурил.

— Ну, — начал Почеренков.

В дверь постучали.

— Да! — Хабенский затянулся.

Дверь резко открылась, и в гримерку вошла высокая худая девица в черном, в темных очках, с прямой темной челкой. Михаил Почеренков бросился к ней.

— Любимая! Я же тебе говорил! — обернулся он к другу. — А где?..

— В Караганде, — жестко ответила девица, садясь на кушетку. — Костя, выйди на минутку. Нам с Мишаней надо кое-что обсудить.

— Не понял. — Хабенский затушил окурок в пепельнице. — А где твое «здравствуй»? И где твоя подруга?

— Я же сказала, в Караганде.

— Что случилось? — Почеренков сел рядом и попытался обнять девицу за плечи.

— Много что случилось, Миша, очень много.

Хабенский встал и пошел к двери.

— Удачных разборок вам, друзья. — И добавил, выходя: — Все бабы одинаковые. Даже самые… Надоело все. Постоянно одно и то же.

— Я так соскучился, — заныл Почеренков, — мы вас так ждали…

— Да? А мне кажется, вам было чем заняться. — Девица холодно отстранилась. — Вы же у нас звезды, вы идете нарасхват.

— О чем ты, дорогая? У меня вчера были съемки…

— Да вы даже не заботитесь о том, чтобы не оставлять после себя компромата! — По-прежнему не поворачиваясь к актеру, девица повысила голос. Он не казался взволнованным, скорее в нем сквозила холодная ярость, и Михаил поежился, словно от холода, в теплой гримерке.

— Какого компромата?

— Такого! — Она достала из кармана и бросила ему на колени пачку цветных фотографий. — Это здесь, в ночном клубе, а это в Москве. И все — на глазах у журналистов! Узнаешь?

— Нет, — ответил Почеренков, замотав головой и глядя на нее честными, широко раскрытыми голубыми глазами. — Откуда это у тебя?

— Из Интернета. Их может посмотреть любой желающий, абсолютно бесплатно. Вся страна любуется. А ваша фотосессия ню? Та, которую потом напечатали в желтой прессе, с проститутками.

— С моделями…

— Какие они модели? Проститутки — и они, и фотограф! Что, скажи, вы их не трахали после съемок? И до, и во время?!

— Нет, послушай! — Почеренков встал. — А ты сама?..

— Нет, это ты послушай! Я уже достаточно тебя слушала: «Любимая, прости, это было в последний раз, я исправлюсь!». На чем вы сегодня приехали?

— На «Николаевском экспрессе», а что?

— А то! С проводницей, как обычно, вино пили? Ты, проводница и Костя.

— Костю не трогай! И вообще, нас эти поклонницы уже достали, никого у нас нет, кроме вас, ну что ты говоришь?

— Никого у вас больше не будет, в этом уж будь уверен. ЭТО не смогу остановить даже я. Даже если очень постараюсь.

— О чем ты?

— Уже неважно.

Девица встала, сняла очки и пристально посмотрела на Почеренкова.

— Знаешь, почему актеры не любят эскимо на палочке?

— Почему? — ошарашенно поинтересовался Михаил.

— Потому что палочка плохо выходит.

Михаил хотел что-то сказать, но девица повернулась и вышла из гримерки.

В «Пурге» было весело, как всегда. Как всегда, ровно в полночь отмечали Новый год, как всегда, рекой лилось пиво и шампанское, как всегда, было много красивых девушек, но Михаил Почеренков и Константин Хабенский не смотрели на них. Они мрачно пили водку.

— Ты когда последний раз звонил? — Михаил хлопнул очередные полстакана.

— Десять минут назад. Да это бесполезно, Миш. Телефон или отключен, или они трубку не берут.

— Кто же нас тогда сфотографировал? А может, завтра дозвонимся, а? Или ночью? А, Костя? А может, они сами позвонят?

— Сами? Ты что, их плохо знаешь?

— А вдруг позвонят?

Телефон Хабенского, лежавший между бутылками, издал резкую трель.

— Во, во! Я же говорил! — заверещал Почеренков, нечаянно смахнув пару стаканов на пол.

— Алло! Нет. — Хабенский махнул Почеренкову рукой: — Да подожди ты! Не они это. Нет, это я не тебе. Да. В театре. Жди, не паникуй. Сейчас приедем.

Хабенский соскочил с подвешенного к потолку стула и стянул с другого Михаила.

— Едем. В темпе. Андрюха пропал.

Константин кинул на стол пачку смятых купюр и потащил за собой друга сквозь толпу восторженно визжавших девиц.

— Ё-моё, — только и успел вымолвить Почеренков.

Весь короткий путь до театра (друзья сразу поймали такси) Хабенский и Почеренков обзванивали общих с Зибровым знакомых обоего пола. Никто ничего не видел, не слышал и не знал. Почти протрезвевшие актеры, кивнув знакомому омоновцу, беспрепятственно прошли через служебный вход и стали подниматься по темной лестнице. В фойе второго этажа дежурили два рослых бойца, сразу же преградившие Хабенскому и Почеренкову дорогу.

— Да мы работаем здесь. Мы к худруку, — зло сказал Константин.

— К худруку ночью? — лениво усмехнулся один из омоновцев. — Вы дома должны все спать, в теплых кроватках, а не по запретной зоне ночью шастать. А может, вы эти самые маньяки и есть?

— Да не, ребят. Вы вот сказали про запретную зону, я ее ведущий, между прочим, Михаил Почеренков.

— Программа твоя — говно. Туфта все это, и ты туфта. Неужели ничего лучшего придумать не могли, как расследовать, кто у кого под дверью гадит? Или, помнишь, Лень, — омоновец кивнул приятелю, — тогда, про кота? Не то сожрали его, не то с балкона выбросили. А этот дурик скачет, радостный…

Омоновец не успел закончить тираду, в которой клеймил позором программу «Запретная зона», как тишину прорезал нечеловеческий вопль, окончившийся глухим бульканьем и бормотанием.

— Кажись, ребята, это из кабинета худрука. — Леня ломанулся по гулкому фойе, вслед за ним кинулся и напарник, а за ними — Константин с Михаилом.

Повернув налево, они увидели еще трех омоновцев, очевидно, поднявшихся по лестнице из гардероба.