Розалин Майлз - Греховная связь

Рядом, вторя всем его движениям, плавала вторая красная босоножка.

Сержант умел считать.

— Сколько мешков, сэр?

— Пока один. Хотя на всякий случай — лучше два.

Господь пастырь мой, да не постыжусь… Да, хотя я иду долиною сени смертной, не убоюсь зла, ибо Ты со мной…

— Миссис М? Миссис М? Семь часов, миссис Мейтленд. Не хотите чашечку чая?

Утра или вечера? Впрочем, какое это имеет значение?

— Да, с удовольствием.

— Врач придет попозже. Он сказал, что обязательно встретится с вами, если вы будете здесь.

— Я буду здесь.

— Как он сегодня ночью?

Клер улыбнулась, и эта улыбка потрясла молоденькую сестричку в тысячу раз сильнее, чем причитания и вопли, обычно издаваемые женами.

— Мне кажется, ему немного лучше, честное слово!

— Может, подложить ему еще одну подушку? Так будет удобнее.

— О, конечно.

Лучше, когда принимают все как есть, думала сестричка, подсовывая подушку под голову забинтованной сверху донизу человеческой фигуры, неподвижно лежащей на больничной койке в хирургической палате. Самое страшное — ждать и надеяться, от этого потом еще хуже. Доктор Кук пытается ей это втолковать уже много дней — да нет — недель. Но до нее это явно не доходит.

— Добрый день, миссис Мейтленд.

— Доктор Кук! Сестра сказала, что вы должны прийти позже.

Наметанным взглядом доктор пробежал по карточке, прикрепленной к кровати, затем проверил уровень жидкостей в многочисленных капельницах, подведенных к безжизненному телу.

— Да, я люблю появляться неожиданно.

— Доктор?

Он знал, что она хочет спросить, это повторялось каждый день.

— Пока никаких изменений, — как можно мягче сказал он.

— Он узнал меня утром.

Он узнает ее каждое утро, печально подумал врач, только не дает знать об этом никому другому, и менее всего высокочувствительным приборам, следящим за каждым его вздохом, каждый ударом сердца, каждым импульсом мозга. Он повторил то, что говорил ей изо дня в день всю неделю:

— Шли бы вы домой.

Она взглянула на него лихорадочно горящими на сером от усталости и недосыпания лице глазами.

— Со мной все в порядке, доктор. Я бы лучше осталась, если вы не возражаете.

Доктор и сестра переглянулись.

— Мы вовсе не возражаем, миссис Мейтленд. Но вряд ли что-либо произойдет этой ночью. Мы не предвидим никаких изменений. А если, паче чаяния, что-нибудь случится, сестра тут же позвонит вам.

Он повернулся к двери.

— Доктор, сколько — сколько он пробудет в таком состоянии?

Врач помедлил, затем пожал плечами, выражая этим общепринятым жестом полное неведение.

— Но он поправится? Он выйдет из комы?

— Я не Господь Бог, миссис Мейтленд!

— Доктор, ради Бога, скажите, что выйдет, он должен!

Он помолчал, взвешивая слова.

— Я видел и худшие случаи, миссис Мейтленд. Не намного худшие — но худшие. Он молод. Сердце у него крепкое. Мы можем только надеяться. А принимая во внимание то особое место, которое ваш супруг занимает в сердцах всего прихода после того, что он сделал во время катастрофы на шахте, может, не лишне будет сказать — молитесь!

На двойных похоронах ей еще бывать не приходилось.

На двойной свадьбе — да. Это было, когда девчонки Варриндера, пара близняшек с Беферст Бей, выходили замуж за двух парней, которых они подцепили во время поездки на Большой Барьерный риф. Здорово было. Интересно. И сейчас тоже. По-другому.

Джоан рассеянно взяла Книгу песнопений и Чин [16] Полное изложение в церковных книгах всех молитв, назначенных для определенного богослужения, с обозначением их последовательности. погребения из рук церковного служки и заняла свое место на их семейной скамье. По вошедшей в плоть и кровь привычке она встала на колени и приготовилась к личной молитве.

— Помилуй мя, святой апостол Иуда, ибо я согрешила…

Она будет молиться за Роберта. С Робертом все в порядке, С ним будет все прекрасно. С самого начала, как только Джоан узнала о несчастье, она в этом ни секунды не сомневалась. Ее брат не мог умереть. Это невозможно после того, как она на свой страх и риск спасла ему жизнь этой ночью, сделав то, что сделала.

Да, решила Джоан после некоторого размышления, — „спасла ему жизнь“ не слишком сильно сказано. Ведь позволить Роберту бежать с этой шлюшкой и бросить дело, служение, приход, все, к чему он стремился и ради чего трудился, означало бы для него духовную смерть. А это ядовитое семя, эта „Алли“ не в состоянии была бы ему возместить такую потерю.

Ну, да ладно! Теперь она устранена — сброшена со счетов. Слабая улыбка искривила губы Джоан, и на ум пришли слова любимого псалма: „Да возрадуемся спасению Твоему, Господи, и да будет имя Божие начертано на знаменах наших!“

Если бы только Роберт видел эту кошечку! Как она стояла на самом краю обрыва, будто готовая броситься вниз — нужно было только капельку помочь…

Но он слаб. Мужчины все слабы. Он бы все равно любил ее, жалел, даже еще больше хотел бы ее — такой. Джоан содрогнулась. Да, это она, Джоан, и никто другой, спасла его от всего этого.

— Благодарю тебя, святой апостол Иуда, — шептали ее губы. — Благодарю.

„Знаю: жив мой Искупитель…“

Чистые ноты первого гимна наполнили маленькую церковь. Внесли два гроба. Первый необычайно тяжелый, его удерживало шестеро шахтеров. Второй меньше и почти невесомый. Глаза всех присутствующих обратились на них и тут же стыдливо вернулись к страницам своих молитвенников, предпочитая не задумываться о том, что в них лежит. Всем было известно, что Джима выловили из воды в бухте Крушения, всего черного и разбитого, а как выглядела Алли, никто не знал, потому что ее тело так и не было найдено.

И не могло быть, подумала Джоан с удовлетворением. Тем не менее символический гроб — отличная идея, просто отличная. Без этого похороны были бы не полными — это все связало, все поставило на свои места.

Обрати лице Твое на нас, О, Господи, и излей благодать Твою на верно служащих Тебе… Утешь нас утешением Твоим после того, как Ты покарал нас, и приумножь творения рук наших, ибо день суда Твоего на нас…

Да, замечательная служба. Очень интересная. Она не могла дождаться вечера, чтобы рассказать Роберту. Она обо всем расскажет ему. Потому что она, как и Клер, была уверена, что он узнает ее, что он понимает, кто она и что говорит — каждое утро и каждую ночь. Он знает. Знает.

Ты прекрасно знал, на что идешь, когда поступал на службу в полицию, говорил себе инспектор-следователь Меррей. И что лучше не будет, тоже знал. А если тебе хотелось спокойной жизни, чтоб кругом была тишь да гладь, а ты, разлюбезный друг, над всем и вся, надо было сидеть себе как мышка смотрителем на автостоянке! И все равно это ни в какие ворота не лезет! Не так-то просто засадить человека, который куда ни кинь по всем данным виновен, но его виновность ты не чуешь, не чуешь брюхом. Если другие детективы полагались на свой нос по Шерлоку Холмсу и вынюхивали преступников, Меррей столь же неколебимо доверял своему брюху. И ни разу оно его не подводило. А сейчас оно не соглашалось с ним. Но что можно возразить против столь явных доказательств?