Сара Билстон - Постельный режим

Короче, вы поняли — когда Брианна отправилась назад в контору, я проводила ее чуть не с сожалением. Она, может, не семи пядей во лбу, но не в пример занимательней четырех стен нашей желтенькой гостиной.

Мне этого не вынести, ни за что не вынести! В шесть утра я проснулась от звука захлопнувшейся двери — Том ушел на работу, — и тихая паника начала овладевать мной. Страх тошнотой подступил к горлу, я едва не задохнулась. Еще один день — здесь, в полном одиночестве, потом еще один день, и еще, еще, и так дальше, дальше, все три месяца (тринадцать недель, девяносто один день, две тысячи сто восемьдесят четыре часа, сто тридцать одна тысяча сорок минут…).

Я пропущу целое время года. Сейчас февраль, стало быть, вся весна пройдет без меня. Здешняя весна не бог весть что, с английской не сравнить (в Оксфорде теперь нарциссы вылезли, ватаги лиловых и желтых крокусов толпятся вокруг деревьев в Тринити-парке), и все равно жаль упустить время пробуждения и обновления, первый теплый денек, первый проблеск свежей зелени из-под пожухлой травы.

Мне одиноко. Скучно. Страшно. Есть хочется.

Буду учиться вязать. Набрала в поисковой строке Интернета слово «шерсть» и отыскала один манхэттенский магазинчик, у которого есть собственный сайт. Заказала пять клубков чего-то светло-голубого под названием «детский кашемирчик». Подумав, заказала две пары бамбуковых спиц и книжку «Вязание для начинающих». И под конец еще стильную корзинку для вязанья в розовую и темно-серую полоску и такой же футляр для спиц. Все очень, очень в духе 50-х.

Кому я вешаю лапшу на уши? Не стану я учиться вязать. Я и шить-то не умею — еще в школе отказалась заниматься шитьем, решила (шесть лет мне было), что это отживающее искусство мне ни к чему, и на уроках домоводства старательно постигала науку бескровного протыкания булавками кожи на пальцах. Так что иглотерапевт из меня, может, вышел бы недурственный, но связать пару пинеток для нашего малыша мне точно не по силам. Да и на кой черт сдались эти пинетки? Куплю в «Гэп» десяток пар белых хлопковых носочков — и все дела.

Чем бы мне заняться — чем заняться — чем заняться?..

Я намерена расширить свои познания в области черно-белого кино. Составлю список великих творений кинематографа, которые давно хотела посмотреть, и начну методично изучать жанр за жанром: немое кино, боевики, психологические детективы, зарубежные фильмы, документальные. Буду делать заметки, чтоб потом не забыть — про что фильм, кто играл, кто снимал, кто за что взял «Оскара». К тому времени, как мой малыш появится на свет, я стану ходячей киноэнциклопедией, экспертом, одной из тех, кто мчится в скромный кинотеатрик на окраине, чтоб насладиться вновь обретенной кинолентой довоенных русских документалистов. На приемах буду как бы невзначай упоминать «моего любимого» японского режиссера и со знанием дела вести умные разговоры о «кинематографии». И отмечу наконец галочкой пункт «Стать интересным собеседником» в «Списке дел, которые каждая современная женщина обязана выполнить до тридцати».

Только ведь никогда мне больше не бывать на приемах! И для скромных кинотеатров на окраине у меня тоже не останется времени — кто за ребенком-то будет присматривать? А с собой его не возьмешь: высоколобым любителям кино вряд ли придется по вкусу орущий карапуз. Нет смысла изучать великие творения прошлого. В ближайшие десять лет мне придется смотреть исключительно диснеевские мультики с принцессами и танцующими черепахами.

Нет у меня никакой жизни сейчас и больше уже никогда не будет. Посмотрим правде в глаза. Молодость прошла. Мое будущее передо мной как на тарелочке. Я больше не я. Не юрист, не возлюбленная Тома. Я — тело, средство передвижения, инкубатор. Я — «способ, фаза, стельная корова», как сказала Сильвия Платт [13] Американская поэтесса (1932–1963). . Все мое существование подчинено сохранению другой жизни. Моя же собственная жизнь фактически сошла на нет. Произошло это чуть раньше, чем предполагалось. Спасибо постельному режиму.

Вырезаю все, что написала выше. И как только у меня язык повернулся жаловаться, что малыш мне что-то «запрещает»! Ведь я даже не знаю, выживет ли он. Ну что я за мать после этого? Любой другой женщине и в голову не пришло бы стонать из-за того, что приходится жертвовать последними месяцами свободы. А со мной-то что творится, дьявол меня побери?!

Весь день спала, смотрела телевизор.

Спала, смотрела телевизор, еще поспала.

Том работает. Смотрела телевизор. Плакала. Ела печенье.

Том снова на работе. Ревела белугой. Ела печенье.

Утром произошло кое-что важное:

• визит к Черайз показал, что объем жидкости чуть увеличился;

• под дверь подсунули письмо из нашего кондоминиума, и что же выясняется? Моя забавная гречанка — кто бы мог подумать! — возглавляет группу жильцов-активистов, выступающих против сноса дома напротив.

Жидкости у меня все еще слишком мало — доктор Вейнберг показывала таблицу. Но теперь я, по крайней мере, не в самом низу этой таблицы, появился какой-никакой просвет между мной и неминуемой катастрофой. Постельный режим, что ли, помогает? Не верится. С трудом представляю, каким образом целодневное валяние на тахте положительно сказывается на том, что происходит у меня внутри. Может, оно и так, кто знает. Главное, как заявила доктор Вейнберг с уверенной улыбкой на густо накрашенных губах, мое состояние не ухудшается.

Что касается моей гречанки, она, похоже, главная местная заводила. Оказывается, и наш дом, и дом напротив — тот, жильцы которого меня развлекают, когда по телику сплошная скучища, — принадлежат одному домовладельцу; оба были заселены в 50—60-х годах греческими и кипрскими иммигрантами (а я-то все гадала, почему у нас в округе продается такая замечательная долма). P-раз, отматываем пятьдесят лет вперед: теперь дом напротив заражен плесневым грибком, причем черным грибком, который глубоко въедается в гипсокартон, с бешеной скоростью размножается и отравляет самый воздух. Потому-то домовладелец и намеревается дом снести, а на его месте поставить что-то более современное и более «яппи-притягательное». Но состарившиеся жильцы не горят желанием покидать насиженные места, они бьются против реконструкции не на жизнь, а на смерть. Если хотите знать мое мнение, с плесневым грибком лучше не шутить. Только в прошлом месяце я читала в «Таймс» про одного ребенка из района Квинс — бедняжка едва не умер от легочного заболевания, вызванного этой мерзостью. И еще прекрасно помню кучу недавних громких процессов против строительных компаний за использование «плеснелюбивых» материалов. Лично я считаю, что жильцам плюнуть бы на это дело и удирать оттуда со всех ног. Черная плесень — страх божий!